Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Монтвила Витаутас

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Монтвила Витаутас - Страница 79

Изменить размер шрифта:

279. «Высокохудожественной…»

Высокохудожественной

Строчкой не хромаете,

Вы отображаете

Удачно дач лесок.

А я — романтик.

Мой стих не зеркало —

Но телескоп.

К кругосветному небу

Нас мучит любовь:

Боев

За коммуну

Мы смолоду ищем.

За границей

В каждой нише

По нищему;

Там небо в крестах самолетов —

Кладбищем,

И земля вся в крестах

Пограничных столбов.

Я романтик —

Не рома,

Не мантий,

Не так.

Я романтик разнаипоследних атак!

Ведь недаром на карте,

Командармом оставленной,

На еще разноцветной карте

за Таллином,

Пресс-папье покачивается, как танк.

280. САМОЕ ТАКОЕ

(Поэма о России)

Русь! Ты вся — поцелуй на морозе.

Хлебников

1. С ИСТОКА ВОСТОКА

Я очень сильно

люблю Россию,

но если любовь

разделить

на строчки —

получатся — фразы,

получится

сразу:

про землю ржаную,

про небо про синее,

как платье.

И глубже,

чем вздох между точек…

Как платье.

Как будто бы девушка это:

с длинными глазами речек в осень,

под взбалмошной прической

колосистого цвета,

на таком ветру,

что слово…

назад…

приносит…

И снова

глаза

морозит без шапок.

И шапку

понес сумасшедший простор

в свист, в згу.

Когда степь

под ногами

накре —

няется

набок

и вцепляешься в стебли,

а небо —

внизу.

Под ногами.

И боишься

упасть

в небо.

Вот Россия.

Тот нищ,

кто в России не был.

2. ГОД МОЕГО РОЖДЕНИЯ

До основанья, а затем…

«Интернационал»

Тогда начиналась Россия снова.

Но обугленные черепа домов

не ломались,

ступенями скалясь

в полынную завязь,

и в пустых глазницах

вороны смеялись.

И лестницы без этажей

поднимались

в никуда,

в небо,

еще багровое.

А безработные красноармейцы

с прошлогодней песней,

еще без рифм,

на всех перекрестках снимали

немецкую

проволоку[19],

колючую, как готический шрифт.

По чердакам

еще офицеры метались

и часы

по выстрелам

отмерялись.

Тогда

победившим красным солдатам

богатырки-шлемы[20]

уже выдавали

и — наивно для нас,

как в стрелецком когда-то, —

на грудь нашивали

мостики алые[21].

И по карусельным

ярмаркам нэпа,

где влачили попы

кавунов корабли,

шлепались в жменю

огромадно-нелепые,

как блины,

ярковыпеченные рубли…[22]

Этот стиль нам врал

про истоки,

про климат,

и Расея мужичилася по нем,

почти что Едзиною Недзелимой,

от разве с Красной Звездой,

а не с белым конем[23].

Он, вестимо, допрежь лгал

про дичь Россиеву,

что, знамо, под знамя

врастут кулаки.

Окромя — мужики

опосля тоски.

И над кажною стрехой

(по Павлу Васильеву)

разныя рязанския б пятушки.

Потому что я русский наскрозь —

не смирюсь

со срамом

наляпанного а-ля-рюс.

3. НЕИСТОВАЯ ИСПОВЕДЬ

В мир, раскрытый настежь

Бешенству ветров.

Багрицкий

Я тоже любил

петушков над известкой.

Я тоже платил

некурящим подростком

совсем катерининские пятаки[24]

за строчки

бороздками

на березках,

за есенинские

голубые стихи.

Я думал — пусть

и грусть,

и Русь,

в полтора березах не заблужусь.

И только потом

я узнал,

что солонки,

с навязчивой вязью азиатской тоски,

размалева русацкова

в клюкву

аль в солнце,—

интуристы скупают,

но не мужики.

И только потом я узнал,

что в звездах

куда мохнатее

Южный Крест,

а петух-жар-птица-павлин прохвостый —

из Америки,

с картошкою русской вместе.

И мне захотелось

такого

простора,

чтоб парусом

взвились

заштопанные шторы,

чтоб флотилией мчался

с землею город

в иностранные страны,

в заморское

море!

Но я продолжал любить Россию.