Царь Гильгамеш - Сильверберг Роберт - Страница 110

— Тебе здесь нечего делать, Гильгамеш, — сказала она холодно.

— Разумеется. Я должен был бы сейчас лежать мертвым в палатке у городских стен, правда? — Я не позволил ярости прозвучать в своем голосе.

— Сейчас они говорят слова прощания над Абисимти. Она выпила вино вместо меня. Она делала все, как ты велела, она предложила вино мне, но я не стал пить, и тогда она выпила вино сама, по своей доброй воле.

Инанна ничего не сказала. Губы внизу под маской были плотно сжаты в одну жесткую линию.

— Когда я был в Эриду, мне рассказали, — сказал я, — что в мое отсутствие ты объявила меня мертвым и требовала, чтобы совет избрал нового царя. Так было дело, Инанна?

— Городу нужен царь, — сказала она.

— В городе есть царь.

— Ты сбежал из города. Ты удрал в пустыню, словно безумец. Если ты и не умер, то мог умереть.

— Я ушел на поиски важных для меня вещей. А теперь я вернулся.

— И как, нашел то, что искал?

— Да, — ответил я, — и нет. Это не имеет значения. Почему на тебе эта маска, Инанна?

— Это не имеет значения.

— Я никогда раньше не видел тебя в маске.

— Это новый обряд, — сказала она.

— Ах так! Смотрю, много тут развелось без меня новых обрядов.

— Включая и тот, когда царь входит в этот храм без зова.

— И, — сказал я, — включая обычай подавать царю чашу отравленного вина по возвращении домой.

Я подошел к ней ближе на несколько шагов.

— Сними маску, Инанна. Дай мне опять увидеть твое лицо.

— Нет, — ответила она.

— Сними маску, прошу тебя.

— Оставь меня в покое. Маски я не сниму.

Я не мог разговаривать с этой чужой женщиной с металлическим лицом. Я мечтал снова взглянуть на женщину из плоти и крови, предательскую и прекрасную женщину, которую я так давно знал, которую так любил, как никогда не любил никого в жизни. Я хотел еще раз посмотреть на нее. Я нежно сказал:

— Я хотел бы еще раз увидеть красоту твоего лица. Мне кажется, на всем свете нет лица прекраснее твоего. Ты знаешь, Инанна, каким прекрасным мне всегда казалось твое лицо? — Я рассмеялся. — Ты помнишь ночи, когда мы с тобой исполняли обряд Священного Брака? Ну конечно же, как ты можешь забыть? Тот год, когда я только что стал царем и всю ночь провел в твоих объятиях. А наутро пришел дождь. Я помню. Я помню те времена, до того как ты стала Инанной, когда ты призывала меня в свои покои глубоко под землей, под старым храмом. Я тогда был просто напуганным мальчишкой, и едва мог понять, в какие игры ты со мной играешь. Или в тот первый раз, когда произносили обряд вступления на царство Думузи, а я заблудился в коридорах храма, и ты нашла меня. Ты сама тогда была еще ребенком. Помнишь? Ах, Инанна, только через много лет смог я понять все те игры, которые ты со мной играла. Но сейчас я хочу увидеть твое лицо. Сними маску.

— Гильгамеш…

— Сними маску, — сказал я. — Положи ее… — И я назвал ее по имени: не тем именем Инанны, которое она приняла в служении богине, а именем, которое нельзя было упоминать после того, как она стала Инанной. Этим именем я заклинал ее. При звуке этого имени она отпрянула, вздрогнула и украдкой сделала знак богини, словно защищаясь. Я не видел ее глаз за прорезями маски, но мне казалось, что они уставились на меня не мигая, холодные и пронзительные.

— Ты с ума сошел, что зовешь меня этим именем — прошептала она.

— Вот как? Значит, я безумец. Просто я хочу один раз, последний раз увидеть твое лицо.

Теперь в ее голосе была дрожь.

— Оставь меня, Гильгамеш. Я не хотела тебе вреда. То, что я делала, я делал ради города… городу нужен царь… а ты уехал… богиня велела мне…

— Да. Богиня велела тебе убрать Думузи, и ты это сделала. Богиня велела тебе убить Гильгамеша, и ты послушалась. Ах, Инанна, Инанна, конечно, только ради города. И ради города ты получишь мое прощение. Я прощаю тебе все твое предательство. Я прощаю тебе все, что ты сделала именем богини, чтобы подорвать мою власть и причинить мне вред. Я прощаю тебе твою ярость, твою ненависть, твою злобу. Я прощаю тебе твою месть, ибо это ты наслала гнев богов на Энкиду, которого я любил. Если бы не ты, он и сейчас был бы жив. Но я прощаю тебя. Я все тебе прощаю, Инанна. Если бы мы не были царем и жрицей, то, наверное, любили бы друг друга. А я любил бы тебя больше, чем я любил Энкиду, больше, чем я любил что-либо в этой жизни. Больше самой жизни. Но я был царь. Ты — жрица. Ах, Инанна…

Я не воспользовался мечом. Я вынул из ножен кинжал и вонзил его между нагрудной пластиной и бусами из лапис-лазури, потом рванул вверх, пока не нашел ее сердце. Она издала только один тихий звук и упала. По-моему, она умерла мгновенно. Я медленно выдохнул. Наконец-то моя душа освободилась от нее. Но это было так, словно я отрезал прочь часть свой души.

Встав рядом с ней на колени, я отстегнул маску и приподнял ее.

Я горько сожалею, что сделал это. Мне трудно было поверить в то, что случилось с ней с той поры, когда я в последний раз смотрел на нее. Глаза ее совсем не потеряли своей красоты, губы тоже остались нетронутыми. Но все остальное было разрушено. Какая-то быстро распространяющаяся кожная болезнь пожрала ее лицо. Кожа вся была в ямках и морщинах, где серая и чешуйчатая, где красная и сочащаяся. Ведьма из ночного кошмара, демоническое существо. Казалось, ей тысяча лет. Лучше было бы не открывать ее лица. Я обнажил ее лицо, и должен до конца жизни нести тяжесть того, что видел. Я наклонился. В последний раз поцеловал ее в губы. Потом я застегнул на ней маску, встал и вышел на храмовую террасу, чтобы позвать людей и рассказать им о новых законах, которые я собираюсь установить, вернувшись на трон Урука.