Везунчик. Дилогия (СИ) - Бубела Олег Николаевич - Страница 153

– Я тоже очень рад тебя видеть.

Слегка отстранившись, лучившийся счастьем гном спросил:

– Где же ты пропадал все это время?

– Как обычно, на Проклятых землях, – пожал плечами я.

– Ну конечно! А мы-то переживали…

Заявление мастера удивило меня еще больше и заставило спросить:

– Это еще почему?

– Так в последнее время по Ирхону разные нехорошие слухи ходят. Многие поговаривают, что тебя убили искатели, некоторые утверждают, что на тебя напали бандиты, а кое-кто заявляет, что собственными глазами видел твои истерзанные тварями останки недалеко от городской стены. Мы с отцом уже и не надеялись увидеть тебя вновь!

– То есть сегодня клинки я не получу? – уточнил я, подозревая худшее.

– Ник, как ты мог такое подумать! – с возмущением воскликнул Глимин. – Мы еще вчера закончили работу над ними и целую ночь занимались ножнами, чтобы успеть в обещанный срок!

Я поспешно поднял руки и с добродушной улыбкой заявил:

– Прости, неудачно пошутил. А волновались вы с отцом совершенно напрасно – я же Везунчик!

Гном оставил возмущение и тоже улыбнулся. Повернулся к стоявшему у входа эльфу и осведомился, перейдя на имперский:

– Что тебе здесь нужно?

Отметив холодный тон, с которым были произнесены эти слова, а также подчеркивание интонацией местоимения, я сделал вывод, что гномы особой любви к ушастым не испытывают. Нет, у меня мелькнула мысль, что Глимин и Дарит пересекались ранее и расстались совсем не на дружеской ноте, но ее я отбросил сразу – мой учитель до этого в Ирхоне не был, а загруженные заказами гномы вряд ли имели время, чтобы наведываться в соседние города. Короче, налицо межрасовая неприязнь, а значит, процедуру знакомства лучше вообще не проводить.

Кивнув на Дарита, я коротко сообщил парню:

– Он со мной.

– Так вот почему ты заказал именно эльфийские клинки, – понимающе протянул гном, пристально рассматривая Ушастика, которого, судя по бесстрастному лицу, «прохладный» прием нисколько не удивил.

Я многозначительно промолчал, поскольку толком не сообразил, к чему клонил парень. И вообще, сегодня большинство его поступков были за гранью моего понимания. Взять, к примеру, эту буйную радость. Мы же виделись всего два раза, даже хорошими знакомыми стать не успели, так к чему такие чувства? Или Глимин решил заочно выбрать меня своим кумиром? Ладно, допустим. Но в чем смысл упоминания о его с отцом переживаниях по поводу моего исчезновения? Кто я такой, чтобы обо мне переживать? Рядовой заказчик, каких к кузнецам приходят десятки, если не сотни. Или гномы волновались, что я не принесу им остаток чешуи хашана? А отношение к эльфам?

Загадки. Сплошные загадки, будоражившие мое любопытство и дающие пищу воображению. А объяснений не получить. Ведь спрашивать напрямик означало если не обидеть гнома, то, как минимум, оказаться в глупом положении, а на долгие разговоры по душам у меня не было ни сил, ни желания. К счастью, Глимин, удовлетворившись осмотром Дара, больше не стал испытывать на прочность мое терпение и наконец-то вспомнил о гостеприимстве. Проводив меня с Ушастиком в гостевую комнату, он предложил располагаться, а сам убежал за клинками.

Не успели мы сбросить с плеч рюкзаки и устроиться в удобных креслицах, как в комнату вошел его отец. Нарим тоже продемонстрировал искреннюю радость от нашей встречи, но был более сдержанным – ограничился крепким рукопожатием. Дарита старый мастер демонстративно проигнорировал, что несколько меня задело. Неужели так сложно было поприветствовать моего спутника? Хотя бы из простого уважения ко мне. Или гномы не знакомы с поговоркой «друзья друзей – мои друзья»? Странно, если не сказать больше – неподдельное радушие во взгляде и одновременно с этим поступок, который можно расценивать как плевок в лицо.

Демонстрировать обиду я не стал, вежливо поинтересовался здоровьем гнома, успехами в кузнечном бизнесе, а затем предложил перейти к делу и передал ему мешок с драгоценной чешуей, не забыв присовокупить пяток кило из сумки эльфа. Взяв мою добычу, мастер удалился подсчитывать ее стоимость, а моим вниманием всецело завладели принесенные Глимином клинки. Как мы и договаривались, их ножны и рукояти ничем особенным не выделялись – первые представляли собой сочетание серой кожи и поблескивающего серебром начищенного металла, а вторые были сделаны из черного дерева и покрыты резьбой, напоминающей чешую.

Приняв мечи из рук гнома, я первым делом отметил, что весят они немного – примерно как сабля за моей спиной. Оглядев небольшие простенькие гарды, я пощупал удобно обхватываемые ладонью рукояти и попробовал извлечь один из мечей. Тот, что побольше и, судя по логике, именовавшийся «братом». Клинок выходил из ножен легко, как по маслу, но когда я увидел лезвие, то был ошеломлен до глубины души и некоторое время тупо пялился на него, недоумевая, как вообще такое могло получиться. Я был готов к тому, что сталь из чешуи хашана будет черной, серой либо вообще неотличимой по оттенку от обычной, но благодаря неведомой химической реакции она получилась нежно-голубой, как безоблачное небо.

Не веря своим глазам, я коснулся лезвия, отполированного до зеркального блеска, и почувствовал приятный холод металла, а проверив остроту, выяснил, что клинок не уступает золингеновской бритве. Покрепче сжав рукоять, я полностью обнажил меч и в который раз удивился – балансировка была просто изумительной, а по сравнению с привычной саблей клинок казался практически невесомым! Пушинка, ей-богу! Но пушинка необычайно острая и потому смертельно опасная.

Прекрасно понимая, что лучше всего сейчас засунуть клинок обратно в ножны, чтобы не оттяпать себе что-нибудь с непривычки, я не смог удержаться и сделал пробный замах, затем второй… А потом плюнул на осторожность и обнажил «сестру», которая оказалась такого же небесного цвета. Вытянув оба меча перед собой, я не смог удержаться от глупой улыбки, поскольку неизвестно, почему мою душу наполнил безмерный восторг, который настойчиво просился наружу.

Помню, кто-то говорил мне, что пистолет в руке рождает у человека уверенность и ощущение могущества. Ерунда это все! Для меня огнестрельное оружие всегда оставалось тяжелой, пахнущей сгоревшим порохом и смазкой железякой, не вызывающей никаких приятных чувств. С холодным дело было иным – я уважал его, и в далеком детстве долго играл некоторыми особенно привлекательными экземплярами. Потом, как правило, эти игрушки надоедали, заменялись другими, но никогда, беря их в руки, я не чувствовал того, что ощущал сейчас.

Ни сжимая изящную рукоять кортика, ни вглядываясь в матовое лезвие армейского штык-ножа, ни пуская солнечные зайчики сюрикэнами, я не испытывал огромной всепоглощающей любви к ним. А эти голубые клинки отчего-то дарили мне безумный восторг одним фактом своего существования и заставляли восхищаться собой. Они удобно устроились в моих ладонях и ощущались неотъемлемой частью рук. Несомненно, лучшей их частью. И я осознал, что теперь ни за что на свете не расстанусь со своим оружием. Своим!

Эта мысль, наверное, могла бы довести меня прямо-таки до экстатического состояния, если бы внезапно в моем сознании не появилось горькое разочарование. Пару секунд постояв в задумчивости, я наконец-то догадался, что, а вернее, кто явился причиной моей всеобъемлющей любви к клинкам. Повернувшись к Дариту, который, казалось, решил немного вздремнуть в кресле, я поинтересовался на эльфийском:

– Что, лень подняться и самому посмотреть?

Ушастик открыл глаза и устало взглянул на меня, а я почувствовал, что мои внезапно разбушевавшиеся чувства вернулись в норму. Нет, любовь к голубым мечам не исчезла, но резко уменьшилась до величины, уже не вызывающей подозрений в здравости моего рассудка.