Подноготная любви - Меняйлов Алексей - Страница 134

Это был трудный период для А. К этому моменту он снизил дозу в пять раз, стал пропускать дни, на лице заиграла улыбка, и он распрямился. Красивый, надо сказать, оказался парень!

Таким образом, объективно все поступки матери были направлены на раскачивание маятника садомазохизма. Но если в XIX веке он стал бы проигрывающимся картёжником (как «любимый» сын Софьи Андреевны — Андрей, более других братьев настаивавший, что его отец, Лев Николаевич, — сумасшедший), то в конце XX именно среда наркоманов создаёт условия для лёгкого перехода от мазохистских унижений (милиция, страхи быть арестованным) к садистским импульсам (преступлениям якобы для добывания денег на наркотики) и вновь к состоянию полного «ничто».

Итак, в умертвлении молодого красивого парня из семьи, которой восхищаются или завидуют разве что не все, как выяснилось, оказались заинтересованы очень многие: развлекающийся шизофреник, мать жены (чтобы оправдать себя), мать самого А. (она галлюцинирует на труп — чудится, что он вот-вот умрёт, — на передозировку до язв по всему телу; и сын чувствует, что только в этом состоянии он маме больше приятен); заинтересован даже отец, который, как выяснилось, уединяясь на даче, напивается до совершенно бесчувственного состояния, до частичных парализаций, до обездвиженья одной руки и отвисания челюсти (так, что принести лекарство он просит жестами второй руки), и который, естественно, подсознательно желает, чтобы сын его был его копией. И сын послушно выполняет все пожелания матери, отца, тёщи и вообще всех оказавшихся рядом некрофилов. К ним относятся и бабушка с дедушкой со стороны матери, а у деда точно так же навсегда на сторону скошена линия безгубого рта, как и у отца А., и так же, как и у всемирно знаменитого гипнотизёра-паралитика, в молодости художника Эриксона. (Хотя бы из этого очевидно, что мужа себе мать А. выбирала, и именно она является дирижёром всего происходящего в семье.)

Значимость влияний, определивших его наркоманию, А. расположил в порядке убывания участников следующим образом: мать (70 %), сторонние лица, сам А., отец (5 %).

«Сам А.» проявилось, в частности, следующим образом. Через полтора месяца после начала общения с нашим П., когда у А. восстановилось зрение, работа кишечника, прошёл «радикулит», и он снизил потребление наркотиков почти в 10 раз, А. «сдали». Бывают такие договорённости между милицией и наркодельцами: торговца не трогают за то, что он время от времени кого-нибудь «сдаёт». Это выгодно всем: торгашам — спокойствие, у работников отдела по борьбе с наркобизнесом статотчётность формируется без усилий, политикам есть чем козырнуть. «Сдают» же обычно или конкурентов без «крыши», или ставших маловыгодными клиентов. А. таким «маловыгодным» и стал. В тот день А., ложно понимая сущность дружбы, отправился купить дозу для знакомого рэкетира (тот боялся «засветиться», что потребляет наркотики, — за такое выгоняют из банды). Приобретя наркотик, А. не успел отойти и ста метров от «точки», как неожиданно на него навалились трое и в одно мгновение впихнули в раскрывшуюся дверь стоявшего у тротуара автомобиля. Не сказав ему ни слова, А. сковали руки наручниками и стали избивать. Били все пятеро, психоэнергетические травмы он получил от четверых, от двоих — железные.

— Да не за наркотой я!! — закричал от боли и неожиданности терявший сознание А. (В каком-то смысле это было правдой: он брал не себе, в тот день колоться он не планировал.)

— Ах, нет?!! — с А. сняли кепку, вынули из-за подкладки пакетик с порошком метадона, показали и стали бить ещё, теперь уже и рукояткой пистолета по голове.

Потом была камера, ужас надвигавшейся ломки «насухо», начало ломки, боль несправедливости, адвокат, выдача на поруки… Словом, А., вернувшись домой, пошёл к друзьям, которые «вдруг» проявили небывалую прежде «щедрость» и стали откачивать А. усиленными дозами. Потом ночь с «проституткой» (психоэнергетической), которой, очевидно, нравилось быть в постели с умирающим, новые с её подачи уколы…

Остановить всё нарастающий вал психокатарсически не удалось. Ожившую потребность в наркотике А. объяснял необходимостью снять боль от трёх распиравших грудь дисков. (Травмы тела памяти от избивавших и тюремщиков были сняты — оставшиеся диски были в теле мировоззрения.) Из трёх дисков главный был один — и это была обида на жизнь. Поясним: если человек воспринимает жизнь как пространство, где можно заработать — и поскорее — миллион долларов, то всякая на пути к достижению этой цели отсрочка (болезнь, отпуск, камера) будут восприниматься как неудача, невезение, боль от «обиды на жизнь», на то, что обошли, что не получилось. Если же человек воспринимает жизнь как место, в котором он под водительством Божьим учится, то всякое новое положение, в особенности неожиданное (погоня, камера, банда в горном кишлаке), будут восприниматься как некий дар, позволяющий на лестнице осмысления жизни перешагнуть через ступеньку. Диски в груди, пережигающие человека обидой, не появляются, более того, возникает приподнятое настроение от ощущения удачи.

Диск в груди А. был качественно иным образованием, чем те, с которыми ему приходилось справляться прежде. Прежние преодолеваемые травмы были в теле памяти, они были чужими. Диски же были в теле мировоззрения, они были свои. И вот здесь-то поступательное движение в психокатарсисе А. сбилось. К этой ступени он оказался внутренне не готов. Изменять себя он не захотел. По сути, он занял ту же позицию, что Бог и, отдельно, сатана. И Тот, и другой заявляют, что они — само совершенство, только у Бога к тому основания есть, а у сатаны — нет. Для А. последствием такой позиции была непрекращающаяся боль от дисков, обессиливание, невозможность ввиду этого обессиливания сопротивляться разрушительным желаниям оказавшихся рядом некрофилов, стремление забыться и, как следствие, всё увеличивающиеся дозы наркотиков.

До чего же страшно иной раз на нашей падшей планете! Юноша знает всё: что, резвясь, его обманули и силой некроэнергетического поля «посадили на иглу»; что отец с характерно перекошенной линией безгубого рта и мать, которой всё время чудится, что от сына пахнет чем-то нехорошим, с детства ломали его волю и сломали, раскачав маятник садомазохизма; знает, что волю эту можно, оперевшись на руку Господа, психокатарсически восстановить; знает, что все «друзья» его заинтересованы в его смерти, а многочисленные женщины, пусть даже и дорогие (мужья много на них тратят денег), — дрянь и шлюхи и ни одной в эротическом смысле ценной из них не было; знает, что Христос улыбается, когда он, А., удаляет из себя мусор, знает, что заблуждение относительно смысла происходящего вокруг обессиливает его в определённые моменты аж до 80 %, что, справившись с диском, он оживёт, распрямится и улыбнётся, — и всё равно от диска не освобождается, а идёт заглушить боль уколом!

Истина в том, что у всякого человека здоровья столько, сколько он готов принять. И здесь мы оказываемся перед главной проблемой лечебного психокатарсиса: у большинства населения нет желания жить.

А. принять здоровье (преобразовать диск) оказался не готов. Очевидно, что для этого ему ещё нужно перестрадать в испытаниях, очиститься в огне выбора, умереть для греха и воскреснуть в духе. Но родители делают всё, чтобы этого с А. ни в коем случае не произошло. Его выкупают из тюрьмы, тем возвращая под разрушительное влияние матери, а она даёт ему ещё денег на наркотики. Отец говорит, что ради того, чтобы сын перестал колоться, он готов хоть сейчас пустить себе пулю в лоб, однако не то что пить, но даже бросить курить считает для себя неприемлемым — иначе, говорит, перестанет быть собой.

Однажды сын сказал отцу:

— Ну хорошо, брошу я колоться, а дальше что я буду делать?

Отец знал, какой ответ логически правилен:

— Будешь заниматься, — тяжёлый обречённый вздох кандальника, — созидательным трудом!

Лучше б отец промолчал! И затаил дыхание!