Подноготная любви - Меняйлов Алексей - Страница 100

П.: Он мог во мне и ошибиться. Я тогда, при первой встрече, всё время молчал и, естественно, он во мне угадал себя. Вот и говорил матери, что я хороший.

В.: А он, действительно, хороший. Мы с ним неразлучны.

П.: Ты мне уже это говорила. Я тогда ещё удивился: какие у вас с ним идеальные взаимоотношения. Прямо-таки сверхчеловеческие.

В.: Ещё бы! Он меня всегда выручал. Я ведь так странно устроена, что могу всё бросить — и всё. Когда мы с дочкой возвращались из пионерского лагеря, лететь-то всего было полтора часа, пока летела — ничего, но когда самолёт сел, я чувствую: всё. Бросила сумку, пошла, ничего уже не замечая… Если бы брат не приехал встречать в аэропорт, так без сумки бы и осталась. А он сказал, что как чувствовал, что я так поступлю — и приехал встретить. Подхватил меня с дочкой, такси взял и домой отвёз.

П.: Интересно. Значит, даже вещи бросила?

В.: Да, со мной такое случается. Я тебе не рассказывала, что я лунатик?

П.: По карнизам, что ли, ходишь?

В.: Нет, до карнизов дело не дошло. А вот ночью могла встать, начать что-нибудь делать — и всё с закрытыми глазами. Утром проснусь — ничего не помню. Это уж потом мне кто-нибудь рассказывал.

П.: Да, я знаю, такое случается. Сомнамбулизм.

В.: Но это у меня только в детстве было. Лет в пятнадцать-шестнадцать. Это часто у девушек случается. А потом прошло… И опять — только в Центре. Когда были эти видения.

П.: Да, я помню.

В.: А знаешь, как брат меня ревновал! Это было ужасно. Девятнадцать лет мне тогда было. Я тогда только начала… встречаться. С будущим, я имею в виду, мужем. Так брат меня так ревновал, так ревновал, что даже за нами следил. Скрыться было невозможно! И вообще прохода не давал. Здорово, правда?

П.: Не знаю.

В.: Ты же ведь тоже свою сестру ревновал, когда она замуж выходила?

П.: Нет.

В.: Как нет? Совсем — нет?

П.: Видимо, совсем. Тем более, так, чтобы следить — нет. Равнодушно всё это воспринял: не радовался, не огорчался. Да у меня с ней взаимоотношения не очень. Её мать, бывало, била, и за меня тоже, но часто незаслуженно. А я ничего не мог сделать.

В.: Ну вот, я же тебе и говорю, что у меня брат — хороший. И очень меня любит.

П.: А у тебя все хорошие. Вся семья. Все — очень-очень. И всех ты любишь: и брата, и дочку, и маму. И только отца стыдишься.

В.: Ну зачем ты иронизируешь? Есть, конечно, у них всех недостатки. В особенности, у матери.

П.: Неужели? И ты способна их замечать?

В.: Не иронизируй. А как не замечать, когда она начинает истерики закатывать? Вернее, это у неё в лежачей форме происходит.

П.: Это как?

В.: А разозлится неизвестно на что, даже без причины, ляжет, отвернётся к стене — и лежит. Всем понятно, что никакого к тому повода не было, а она всё равно лежит. Неделями могла так лежать. Мне в такие её периоды приходилось на всех готовить. И отца кормить.

П.: Ну подумаешь, пару раз суп сварила!..

В.: Не-ет, у меня мама так месяцами лежать может. И ведь противно смотреть — ведь без всякого со стороны отца повода! Ведь она всегда прежде всего на него обижалась.

П.: А на брата?

В.: На брата? Никогда! Ты что? У нас брата в семье все очень любят. Мать советовалась с ним, ещё когда он в школе учился. На что-нибудь решиться не может, а он скажет — и она делает.

П.: Удивительно! Взрослая женщина — и у школьника!

В.: Да ничего удивительного. Я же тебе говорю, что у меня брат — хороший. Только с женщинами он сам не может. Не везёт. У него первая жена — дрянь такая была! Я не говорю про всё остальное, но родила она от его лучшего приятеля. Я и решила помочь, нашла ему девушку. Только ты не подумай, что это случайная какая-то для него женщина. Я знала, что ему нужна такая же, как я, и нашла ему тоже — Весы. Они так влюбились друг в друга!..

П.: Словом, тебе сватовство легко далось?

В.: Ещё как трудно было! Они поссорились, а она возьми да тут же влюбись в другого. К нам в Москву из-под Петербурга бригада целителей приехала…

П.: Как это — бригада?

В.: А так. Простые рабочие парни, из какого-то даже не городка, а рабочего посёлка. Простые-простые, прямо примитивные. Раньше даже в одной бригаде на каком-то производстве работали — торфоразработки? — а потом Союз распался, безработица. Вот они всей бригадой целителями стали, дар, так сказать, божий у себя обнаружили. Так вот, жена брата, Оля, в одного из них и влюбилась. Причём так сильно! Едем, например, в троллейбусе, нам уже выходить, а этим ребятам дальше надо. Я ей говорю: вставай, нам выходить надо. А она: нет-нет, давай ещё посидим. Я ей сколько раз говорила: тоже мне, нашла «добро», в которое влюбиться! Ну что в нём есть? Ну хоть бы что-нибудь было. Умный там, или красивый. Барахло, словом. Целитель вот только…

П.: Ну а с братом твоим они как помирились?

В.: Да это я им помогла. В общем, она опять в него влюбилась… Вот если ты со мной захочешь расстаться, ты скажи — я тебе тоже хорошую девушку подберу.

П.: Представляю!

В.: Нет, я серьёзно! У меня хорошо получается.

П.: Тебе не кажется, что твоё предложение несколько странное?

В.: Нет, не кажется. У меня действительно хорошо сватовство получается… Так и с братом. Казалось бы, они поссорились, всё кончено, в другого влюбилась… Ан нет. Опять в Серёжу влюбилась. Я же говорю: брат у меня хороший.

П.: Но ведь влюбление — это признак того, что…

В.: Значит, есть исключения. У меня, знаешь, дочка как его любит? Он для неё — всё! Как и для меня — образец мужчины.

П.: Дочка, у тебя, действительно, особенная.

В.: Да. Знаешь, как я её люблю? Мы всегда вместе: куда я — туда и она. И знаешь, насколько с ней проще? Я была намного более сложным ребёнком — какой угодно фортель могла выкинуть. А она нет — другая. Она — хорошая, послушная. Только вот есть, конечно, некоторые вещи, которые меня беспокоят…

П.: Какие?

В.: Ну, например, когда она приходит с улицы, я всегда могу точно сказать, с кем она гуляла. По имени назвать. Она же всякий раз другая! Всё меняется: и интонации, и слова, и даже мысли! Минуту послушаю, что она говорит — и уже знаю, с кем гуляла. И так сразу её из этого состояния не вывести. Или отшлёпать надо, или накричать. И опять становится хороший ребёнок. Послушный.

П.: А один раз её так кто-нибудь другой возьмёт под контроль — и не выйдет. Или домой не придёт…

В.: Вот я и боюсь. А ведь так, в основном, такой хороший ребёнок…

П.: Учится не очень хорошо.

В.: Нормально.

П.: Как нормально? Я же в дневник смотрел: больше половины оценок за четверть — тройки.

В.: А я говорю: нормально.

П.: Ничего нормального не вижу.

В.: Всё, оставим это!! Не хуже других. Я в школе так же училась. А в техникуме были одни пятёрки. Красный диплом.

П.: И всё равно странно. То, что ты при такой матери училась плохо — это не удивительно. Но ведь ты же — биофилка, следовательно, у тебя ребёнок должен учиться хорошо. А она даже книжки не читает.

В.: А вот это удивительно. Я читала много. Ерунду, конечно, разную, но читала. Да и дочка у меня читала. Вместе читали. А потом вдруг — не стала. Я до сих пор не понимаю причины.

П.: Вдруг ничего не случается. Была какая-то причина. Скорее всего, ты изменилась. Впрочем, я не знаю.

В.: Я не менялась.

П.: Человек редко сам себя в состоянии оценить. Ему всегда кажется, что он один и тот же. А это не всегда так.

В.: Что ты имеешь в виду?

П.: Меня в своё время поразило, когда ты сказала во время психокатарсиса, что того, что у нас с тобой было, как будто не было. Как будто это была не ты.

В.: Я такое разве говорила?

П.: Да. Дважды. В зеркальном варианте. Один раз ты сказала про Центр: что у тебя такое ощущение, что это всё происходило не с тобой. А другой раз — во время ссоры, что всего того, что у нас с тобой было, как будто не было… А теперь говоришь, что в детстве проявления сомнамбулизма были.