Марафон длиной в неделю - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 69

Вздохнула и, по всей вероятности, наконец определив для себя линию поведения, ответила:

— Не знаю, поверите вы мне или нет, понимаю, оправдываться трудно, все же постараюсь говорить только правду.

— Это будет вам лишь на пользу, — подбодрил ее Бобренок.

— Грех! — Кармелитка перекрестилась. — Взяла на душу грех, и пусть бог простит мне.

— Если бы зависело от бога... — не удержался от иронии Бобренок.

— У бога труднее получить прощение, — возразила монахиня, — ведь господь бог видит все.

Майор подумал, что он, конечно, не бог, а известно ему дай боже сколько, и кармелитка вряд ли дождется от него прощения.

— Так в чем же ваш грех? — уточнил он.

— Митрополит... — вздохнула монахиня. — Святой отец Андрей дал мне тот сундук и сказал, что за ним придут.

— Когда и кто?

— Это мне неизвестно.

— А если бы пришел я?

Сестра Надежда покачала головой.

— Мужчина или женщина должны были назвать пароль.

— Какой?

— Сестра Анна благословляет меня и просит молиться за нее.

— Так вы не знали, что в сундуке есть тайник? И что хранится в нем?

— Это меня не касалось.

— А парфюмерия и золотые вещи? Ваши или тоже были в сундуке?

— Сестры-кармелитки дали обет бедности и не пользуются парфюмерией.

— Зачем же вы положили в чужой сундук свои вещи?

— Не все ли равно, где им лежать! Там — удобнее.

— Скажите, сестра Надежда, что вы делали сегодня в доме номер восемь по Вишневому переулку?

— Я? — переспросила она сразу. — Сегодня в Вишневом?.. — Нервно дернула четки — так, что майор подумал: сейчас рассыплются бусинки. Однако сразу овладела собой и даже попыталась как-то оправдаться. — А-а, в Вишневом... Вы уже спрашивали об этом, и я вспомнила. Ошиблась адресом. Мой больной живет в одном из этих переулков. Они так похожи...

Бобренок покивал, вроде бы соглашаясь, и спросил, уставясь на кармелитку:

— И вы, сестра Надежда, конечно, не знаете пани Грыжовской и не слышали о ней?

— Не слышала, — теперь уже ни на миг не смутилась монахиня.

— И никто не знает, — сокрушенно заметил Бобренок, — кто вы на самом деле: сестра Надежда или пани Грыжовская, разъезжающая по городу на велосипеде...

— Вы меня с кем-то перепутали, — возразила монахиня уверенно.

Майор в который раз подумал, что этой женщине характера не занимать и вряд ли она сознается в чем-то. Но все же решил оставить ей шанс. Сказал ровно, даже не без доброжелательности в тоне:

— Я бы советовал вам сознаться во всем чистосердечно, потому что только такое признание может облегчить вашу участь. Мы знаем значительно больше, чем вы думаете. Сейчас мы возьмем у вас отпечатки пальцев, вы, без сомнения, оставили их и на шифровальном блокноте. Я уже не говорю о рации в квартире, что в Вишневом переулке. К тому же, я уже говорил об этом, вас очень хорошо знают жильцы дома, включая дворника Синяка...

Монахиня подняла на Бобренка потемневшие от злости глаза.

— Этот Синяк — типичное хамье и быдло, — выдохнула она свирепо.

— Ну, вот и эмоции взяли над вами верх, — констатировал Бобренок. — А мне показалось, умный и деликатный человек. И весьма наблюдательный. — Наклонился к кармелитке и спросил: — Я так понял: вы сознаетесь, что вели двойную жизнь и хранили в своей комнате шпионскую рацию? Прошу назвать сообщников. Кто поставлял вам информацию? С кем держали связь?

— Не много ли хотите от меня?

— Нет, вопросы только начинаются.

— А если я не буду отвечать?

Бобренок с сожалением развел руками.

— Надеюсь, вам известны законы военного времени?

— И то, что вы называете Смершем!

— Да, смерть шпионам, — серьезно подтвердил майор. — Никто не делает из этого тайны.

— Дайте закурить, — попросила кармелитка.

Майор вытянул из ящика коробку «Казбека». Кармелитка жадно схватила папиросу, и Бобренок дал ей прикурить.

— Соскучились по куреву? — спросил он.

— В этой монашеской норе я могла бы жить. Труднее всего было обходиться без сигарет. — Затянулась и, чуть скривившись, заметила: — Папиросы у вас какие-то кисловатые...

— А вы что привыкли курить?

— Болгарские сигареты.

— Рад бы угостить, да нет таких. Однако мы отвлеклись...

— Вы что же, считаете, я выдам кого-либо?

— По-моему, у вас нет другого выхода.

Шпионка презрительно сжала губы:

— Ваша уверенность меня умиляет.

Бобренок видел, как подрагивала у нее жилка на виске, пульсировала часто-часто, в такт ускоренным ударам сердца, — эта женщина, вопреки ее внешнему спокойствию, нервничала, но держалась из последних сил.

— А что вам остается делать? — спросил он.

— Молчать, — ответила сразу.

— Но ведь вы проиграли!

Грыжовская затянулась несколько раз так, что загорелся мундштук папиросы, затем резким движением раздавила окурок в пепельнице и снова потянулась к коробке.

— Ненавижу! — выкрикнула она внезапно. — Я вас ненавижу, и вы из меня ничего не вытянете. Пытайте, я готова ко всему!..

— Вот что, — перебил ее майор решительно и строго, — хватит истерик. Вы не в гестапо, и никто вас и пальцем не тронет. Это вы привыкли не церемониться на допросах — давно уже переплюнули святейшую инквизицию.

Грыжовская подняла руки, словно хотела отмежеваться от Бобренка.

— Гестапо! — возразила. — Там действительно мясники.

— А вы?

__ Я — офицер разведки, и это — большая разница.

Майор иронически усмехнулся:

— Я мог бы привести факты, когда разведка передавала пленных гестапо. Одна шайка-лейка...

— Возможно, — совсем неожиданно согласилась Грыжовская. — Хотите сказать: если виноват — умей ответ держать? Повторяю, я готова ко всему, но вряд ли вы вытянете из меня хоть слово.

— Я же сказал, — рассердился Бобренок, — мы не пользуемся гестаповскими методами, но и не цацкаемся со шпионами. И у вас единственный шанс смягчить свою судьбу — быть до конца откровенной и тем самым хоть немного искупить вину.

— Вину? Я не чувствую за собой вины, майор, мы с вами враги, мне нечего искупать. Я знала, на что иду и что ждет меня в случае провала. Я ничего не скажу, пан майор.

— Откуда столько ненависти? — удивился Бобренок. — Будто мы в чем-то виноваты перед вами, будто это мы начали, мы пришли к вам и топчем вашу землю. Кстати, насколько я понимаю, вы не немка...

Грыжовская взглянула на него какими-то погасшими глазами. Ответила:

— Немка давно бы уже выложила вам все... Мой отец — дворянин от деда-прадеда, я ненавижу вас, и смерть во имя родины не пугает меня.

Майор чуть не взорвался от возмущения, однако сдержался и сказал с горечью:

— Да, дворяне никогда не считались с народом, он был для них скотиной, быдлом, как вы называете. Но большинство ваших, даже ненавидя свой народ, редко когда открыто сотрудничали с его лютыми врагами. И никто, конечно, кроме подонков, не шел на свою землю с вражескими войсками. Правда, в семье не без урода. Были Лжедмитрий и бояре вместе с ним, кое-кто водил и ханские орды на Москву, но, повторяю, это выродки, и нет никого хуже их в роде человеческом. — Он демонстративно спрятал в ящик коробку «Казбека» и спросил резко: — Фамилия? Ваша настоящая фамилия и кто оставил вас в городе?

Грыжовская помахала рукой с зажатой между пальцами папиросой, словно отгоняя дым от себя. Ответила на удивление спокойно:

— Мы по-разному смотрим на вещи, майор. И никогда не придем к общей точке зрения. Я вам больше ничего не скажу.

— Жаль, — вполне искренне признался Бобренок, — мне жаль вас. — И вызвал конвоира.

17

— Как дела? — спросил Гаркуша, но, увидев лицо Федора, вскочил со скамейки. — Что случилось?

Федор вытер пот со лба.

— Плохо, шеф, — только и сказал он.

— Что?

— Пани Грыжовская — тю-тю...

— Неужто?

— Уверен.

Гаркуша невольно оглянулся.

— А ты?

— Не волнуйтесь, никого не привел.