Марафон длиной в неделю - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 65

— Митрополит предупредил вас, чтобы сестру Надежду не обременяли монастырскими заботами?

— Откуда знаете?

— Но ведь это так?

— Святой отец поставил условие, чтобы сестра пользовалась полной свободой.

— И это не удивило вас?

— Все от бога, и святому отцу виднее.

— Значит, сестра Надежда могла оставлять монастырь, когда ей заблагорассудится? И возвращаться так же?

Игуменья наклонила голову в знак согласия.

— Вы не расспрашивали сестру Надежду, куда и зачем она ходит? И что делает?

— Я не из любопытных... — холодно блеснула глазами мать Тереза, но ответ ее вовсе не убедил Бобренка.

— И вы не знали, что ваша монахиня переодевается и ездит по городу на велосипеде? — продолжал он.

— Впервые слышу.

— Допустим, поверили вам.

— Но ведь это — грубое нарушение монастырского устава, — вдруг вмешался Коротюк, до этого сидевший молча и с интересом следивший за разговором.

— Конечно, — усмехнулся Бобренок. — И сестра Надежда знала, что делает.

— Не надо, — подняла руку игуменья. — Я поняла, вы в чем-то обвиняете ее. Но сестра Надежда — образец добропорядочности. Она ежедневно ухаживает за тяжелыми больными, и ее набожность известна всем.

— Думаю, вы сейчас убедитесь в противоположном... — ответил майор. — С вашего разрешения мы должны осмотреть келью сестры.

— Обыск? Зачем?

Бобренок смотрел на игуменью, но краем глаза увидел, как тревожно заерзала на скамье монахиня.

— Повторяю, вы сами убедитесь, что мы не ошиблись, — ответил он.

— Делайте, как знаете, — устало махнула рукой мать Тереза. — А я снимаю с себя всякую ответственность. И, признаться, уже ничего не понимаю...

— Нет, — возразил Коротюк, — в случае чего — придется отвечать. Церковь у нас отделена от государства, но закон обязателен для всех. И для вас, гражданка игуменья.

Бобренок насмешливо покосился на уполномоченного — прямолинейность Коротюка немного раздражала его, хотя в принципе он был прав. Распорядился:

— Итак, пройдем в келью. Прошу вас с нами, сестра Надежда, и вас прошу... — чуть поклонился игуменье.

Монахиня поднялась. Впервые Бобренок увидел ее в полный рост. Сестра Надежда оказалась высокой и стройной, несмотря на почти сорокалетний возраст. Эту стройность не могло скрыть даже монастырское одеяние. И двигалась она порывисто, совсем как молодая девушка.

Монахиня прошла мимо майора, даже не взглянув на него. В ее порывистости, стремительности ощущалась тревога, если не отчаяние. Бобренок остановил сестру Надежду и сказал:

— Подождите, прошу не входить в келью без нашего разрешения.

Кармелитка скривила губы в презрительной усмешке, вышла в коридор и остановилась возле статуи гипсового святого, отвернувшись от всех присутствующих, словно и не было тут никого, а только он, гипсовый святой в длинной размалеванной одежде и с нимбом вокруг головы, вроде только он олицетворял жизнь на земле, достоин был ее общества и мог помочь ей.

Бобренок первым зашел в келью — не без любопытства, ведь никогда раньше не переступал он порога монашеского жилища, правда, мысленно представлял его себе почти так, как и оказалось в действительности. Узкая комната с железной кроватью и маленьким окошечком. Стол из грубых досок, два стула. Собственно, это была и вся мебель, еще, правда, старинный сундук, вместо шкафа — ниша в стене за занавеской.

Бобренок сразу направился к сундуку, увидев, что он заперт, оглянулся на монахиню.

— Ключ... — попросил он.

Сестра Надежда взглянула на него с ненавистью. Уголки рта у нее опустились, брови сдвинулись, и нос заострился. Стояла неподвижно, будто просьба майора вовсе не касалась ее.

— Ключ! — повторил Бобренок властно. — Иначе придется воспользоваться топором.

— Рубите! — едва слышно, одними губами произнесла монахиня. — Если вам не стыдно.

— Другого выхода нет, — ответил Бобренок и попросил игуменью: — Пусть принесут топор.

Мать Тереза словно пробудилась ото сна, повернулась к сестре Надежде, смерила ее уничтожающим взглядом.

— Неужели?.. — спросила она. — Неужели вы, сестра, позволили себе?.. — Подняла руку, точно хотела ударить, но вдруг вздохнула и прошептала растерянно и скорбно: — Пусть бог вам будет судьей...

— Пока что судят меня они! — Монахиня указала на Бобренка.

Игуменья перекрестилась и сказала:

— На все божья воля... Отдайте ключ, сестра, не противьтесь.

Но этих секунд было достаточно, чтобы монахиня сообразила: сопротивление бесполезно и может лишь усугубить ее положение. Достала из кармана ключ, но подала не майору, а игуменье, склонившись, как будто ожидая защиты. Однако мать Тереза отстранилась от нее и взяла ключ двумя пальцами, словно брезгуя. Коротюк схватил его, победно подбросил на ладони и сам опустился на колени перед сундуком — видно, ему надоело играть роль стороннего наблюдателя и захотелось поактивнее приобщиться к делу. Майор не возражал, они отбросили тяжелую крышку и попросили игуменью подойти ближе.

В сундуке было два отделения: справа небольшое, обитое бархатом, — в нем стояли флаконы с одеколоном и духами, лежали два золотых перстня, один с довольно большим бриллиантом, и медальон на золотой цепочке.

— Вот тебе и обитель бедности! — съязвил Коротюк. Он показал перстень с бриллиантом игуменье и спросил: — Как это понимать?

Мать Тереза ничего не ответила, только блеснула глазами на монахиню — и в этом взгляде не было смирения.

Коротюк зачем-то вытянул пробку из хрустального флакона, понюхал и констатировал:

— Запах приятный...

Бобренок достал из сундука белье, несколько шелковых платьев, шерстяной костюм и демисезонное пальто. Больше в сундуке не было ничего. Конечно, и золотые вещи, и парфюмерия, и модные платья свидетельствовали против монахини, но ведь майор искал другое — неужели ошибся?

На мгновение Бобренок растерялся, оглянулся на кармелитку и, перехватив ее взгляд, поднялся с колен. Глаза монахини светились откровенным торжеством, по-видимому, ее нисколько не волновало, что подумают и скажут о ней игуменья и все сестры-кармелитки, в конце концов, и золото, и мирская одежда говорили о том, что келья для нее только временный приют и что она ничего не потеряет, оставив его.

Но отчего пряталась здесь и почему хлопотал за нее сам покойный митрополит Шептицкий?

Бобренок отдернул занавеску в нише, пересмотрел вещи, лежавшие там на полках, и снова ничего не нашел. Ощупал тонкий и жесткий матрац, подушку — и тут ничего. Наверное, он тянет пустой номер, хотя, возможно, тут оборудован тайник, и надо обстучать пол... Майор задумался, решая, с чего начать: внимательно осмотрел стены и сводчатый потолок. Стены серые, давно не белились, и тайник в них сразу бы заметили.

Что ж, придется обстучать пол...

Вздохнув еще раз, майор отодвинул железную кровать, зацепив сундук, тяжелая крышка зашаталась, и Бобренок придержал ее, чтоб не упала. Еще раз внимательно посмотрел на сундук — нет, двойного дна не может быть: он сразу бы догадался. Но почему такие толстые стенки в обитом бархатом закоулке?

Майор провел по ним пальцами, нажал на одну из стенок и подвинул вверх — она поддалась и вышла из пазов. Бобренок вытянул ее и увидел то, что искал: несколько радиоламп и блокнот. Быстро полистал его и торжествующе взглянул на кармелитку. Показал блокнот Коротюку и игуменье, сказал:

— С его помощью сестра Надежда, или, точнее, пани Грыжовская, передавала немцам шифрованные сообщения. Мы должны ее задержать. — Он обернулся к монахине, та была подавлена и растерянна.

— Доставить в комендатуру! — приказал он Павлову.

15

Услышав условленный стук, Толкунов посмотрел в глазок и увидел лейтенанта Щеглова. Не очень обрадовался: считал лейтенанта типичным кабинетным служакой, такие — был убежден — не способны к оперативной работе. Правда, полковник Карий ценил его и вот уже второй год держал в адъютантах. Но что, если разобраться, представляет собой адъютант? Просиживает казенные штаны в кабинете, жонглирует бумагами, шпионов или диверсантов видит уже под конвоем или в наручниках — значит, капитан в этом не сомневался, человек второго сорта.