Марафон длиной в неделю - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 62

Машинист попросил огня, и стрелочник подал ему спички. Больше они не перемолвились ни словом. Иванцив ничего не оставил в будке, не сделал ни одного подозрительного жеста. Он смачно и глубоко затянулся махорочным дымом, не поблагодарив, бросил спички стрелочнику и вышел из будки. Скользнул взглядом по Лучуку, тому показалось, презрительным и уничтожающим. А что, если Иванцив разгадал его намерения? Впрочем, подумал Никита Степанович, он не дал Иванциву никаких оснований для подозрений, и, скажем, кочегар на его месте тоже свернул бы за компанию к будке стрелочника. Кстати, вон он догоняет их — раскраснелся от горячего чая и быстрой ходьбы.

Иванцив взглянул на часы, и кочегар поинтересовался, не опаздывают ли. Только у машиниста были часы, в конце концов, ему и полагалось иметь их. У Иванцива были часы швейцарской фирмы, по ним можно было сверять самые точные станционные часы, и машинист законно гордился ими. И сейчас не без гордости ответил, что еще есть шесть минут, и выходит, спешить ни к чему. Он остановился, докурил цигарку и тщательно затоптал окурок каблуком тяжелого сапога.

Навстречу им шел по шпалам обходчик вагонов с молотком на длинной ручке. Увидев Иванцива, сошел с колеи и вроде бы стал поджидать его. Лучуку показалось, что машинист как-то напрягся, но ответил на приветствие обходчика, лишь коснувшись пальцами козырька форменной фуражки, и прошел мимо, не сказав ни слова и не задержавшись ни на мгновение.

Возле их паровоза стояли двое сцепщиков вагонов, один — пожилой, другой — молодой плотный парень. Молодой сообщил, что эшелон готов, сейчас только маневровый паровоз подгонит два вагона со снарядами — эти сцепщики знали все на свете, даже военные тайны. Иванцив покашлял, выражая удовлетворение. Вообще у него была привычка кашлять в ответ на приятные известия. Он снова вытянул кисет, хотя и курил минуту назад. Один из сцепщиков попросил махорки, и Иванцив насыпал ему на бумажку, другой тоже потянулся к кисету. Машинист смерил его сердитым взглядом, однако не отказал. Затем Иванцив круто повернулся, поспешив к своему рабочему месту.

Лучук задержался со сцепщиками, постоял, поговорил с ними. Пожилой достал зажигалку, закурил; молодой отказался от огня, заложил цигарку за ухо, объяснив, что выкурит ее потом.

Загудел маневровый паровоз, загрохотали на стрелках тяжелые вагоны. На площадке заднего стоял солдат с автоматом. Благодаря болтливому сцепщику Лучук знал, что тот охраняет снаряды. Вдруг Никита Степанович подумал, что этот молодой сцепщик настоящее трепло: ведь то, что вагоны загружены снарядами, — военная тайна, а он так легко выдал ее, правда, не кому-то постороннему — своему же брату-железнодорожнику, но, наверно, так же легко мог болтнуть и чужаку.

А если это было сказано не без умысла?

Вдруг Никита Степанович вспомнил, как молодой сцепщик заложил цигарку за ухо, отказался от огня и не закурил, а газету для самокрутки подал ему Иванцив. Лучук восстановил это в памяти до малейших деталей: машинист сам вытянул клочок газеты и насыпал махорки, а потом сердито взглянул на другого сцепщика, также потянувшегося к кисету.

Вагоны миновали стрелку, подкатились к эшелону, звякнули буферами. Молодой ловко накинул крюк, соединил тормозные шланги; выскочив из-под вагона, помахал флажком и свистнул пронзительно, давая сигнал, что можно трогаться.

Иванцив поправил фуражку, а может, просто издали подал сцепщику какой-то сигнал — по крайней мере именно так воспринял это теперь Никита Степанович. Он был почти уверен, что молодой сцепщик недаром попросил у Иванцива закурить и что машинист совсем не случайно передал ему клочок газеты, который тот использовал для цигарки. Вероятно, на этом газетном клочке была информация о прохождении военных поездов через Стрый или какое-то другое сообщение.

Прекрасный способ общения со связным, и надо иметь опытный глаз подпольщика, чтобы заподозрить машиниста...

Никита Степанович полез следом за Иванцивым на паровоз. Он дорого дал бы сейчас за цигарку, торчащую за ухом у молодого. Невольно оглянулся, но сцепщик с флажком стоял слишком далеко, чтобы Лучук что-то увидел. И невозможно связаться с комендатурой — Иванцив уже передвигает рычаги, и паровоз, громко пыхтя, трогается с места.

Они сдали назад, чтобы за стрелкой выехать на свободный путь, и Никита Степанович выглянул в окошечко, когда поравнялись со сцепщиками.

Пожилой уже докуривал цигарку, а у молодого за ухом цигарки не было, прибрал, подлец, газетку, спрятал, и, значит, его, Лучука, подозрения не лишены реального смысла.

Никита Степанович оторвался от оконца и смотрел, как ловко управляется с рычагами Иванцив. Ничего не скажешь, хороший специалист, и никогда в жизни даже тень подозрения не упала бы на него...

А оказывается, враг!

Лучук так и подумал — враг, потому что не привык кривить душой и всегда называл вещи своими именами. Враг есть враг, какую бы ни натянул личину. И первое, что он, Никита Степанович, сделает в Стрые, так это позвонит по названному подполковником телефону и расскажет обо всем, что случилось во Львове.

14

К костелу вели крутые каменные ступени. Они словно подчеркивали величие сооружения, возвышая его над всем земным, над мизерностью человеческой жизни. На нижних ступеньках сидели двое нищих, лениво переругиваясь, и смотрели, как спускается сверху монахиня: она шла медленно, смотрела куда-то вдаль и, кажется, ничего не видела вокруг, как будто ничто мирское не интересовало ее; но двигалась осторожно, нащупывая ступеньки; ее деревянные сандалии стучали громко, будто возвещая появление существа исключительного, перед которым должно преклоняться все земное. И это постукивание удивительно контрастировало с жалкими фигурами нищих, переставших браниться и протягивающих руки за милостыней. Но монахиня миновала их, даже не удостоив взглядом. Бобренок толкнул Павлова локтем:

— Она?

Старший лейтенант покачал головой и ответил уверенно:

— Нет. Эта старая, а там была молодица в соку.

Бобренок посмотрел монахине вслед и молвил осуждающе:

— Именуются босыми кармелитками, дали обет бедности, а она и не посмотрела на нищих.

Майор неодобрительно взглянул на мужчину в гражданском, стоявшего рядом с ним, как будто именно он должен был держать ответ за надменность кармелитки. Однако мужчина явно не принял это на свой счет, а сказал рассудительно:

— Ничего, теперь не пороскошествуют.

— Пошли, — предложил Бобренок и пропустил впереди себя человека в гражданском.

Тот двинулся к ступеням уверенно, как хозяин, до некоторой степени так и было — Ивана Михайловича Коротюка несколько недель назад назначили на должность уполномоченного по делам культов. Коротюк постучал массивным железным кольцом в обитые стальными полосами двери, подождал немного и постучал снова. Глазок в дверях наконец открылся, и внимательный зрачок придирчиво осмотрел их.

— Откройте! — сказал Коротюк. — Я — уполномоченный по делам культов.

— Сейчас позову игуменью, — глухо донеслось из-за дверей, и глазок закрылся.

Бобренок недовольно хмыкнул, подумав, что теперь в монастыре поднимется переполох, а он рассчитывал на внезапность, ведь, возможно, тут придется делать обыск. Однако его опасения не оправдались: чуть ли не сразу двери открылись. Высокая, пожилая и строгая монахиня предложила им войти в маленькую комнатку, где стоял грубый дощатый стол и такие же тяжелые и неуклюжие стулья.

Увидев кроме гражданского лица двух офицеров и военный патруль в монастырском саду, кармелитка стала еще суровее и спросила:

— Чем вызвано ваше появление, ваше вторжение в нашу тихую обитель?

— Мать Тереза, если не ошибаюсь? — бесцеремонно прервал ее Коротюк.

— Да, я игуменья босых кармелиток, — ответила та высокомерно.

— Вы нам и нужны..

— При чем же тут военные?

— Сейчас объясню. — Коротюк сел на неудобный стул, но, увидев, что никто не последовал его примеру, сразу поднялся и сказал строго: — Одна из ваших босых кармелиток замешана в нехороших делах, и мы...