Марафон длиной в неделю - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 108

— Нет, — ответил Мохнюк и поставил бокал назад в бар. — Нисколечко.

— Заночуете тут?

Бобренок понял, о чем спрашивает камердинер, и энергично замотал головой.

— Должны ехать, — ответил он, — так и переведи ему: у нас еще много дел и вынуждены ехать. Но, возможно, скоро вернемся.

Он спустился по лестнице, не обращая внимания на камердинера и будто совсем забыв о нем, но в холле вдруг остановился, взял Георга за локоть и попросил:

— Не найдется ли у вас сигареты, уважаемый?

Тот поднял на него удивленные глаза, и Бобренок нетерпеливо бросил Мохнюку:

— Спроси!

Старший лейтенант перевел, и Георг, прижав руку к сердцу, словно в чем-то провинился перед чужеземными офицерами, жалобно протянул:

— Не курю, вот и нет. Да и вообще с табаком сейчас трудно, и граф фон Шенк не оставляет сигарет...

Бобренок, не дослушав, направился к выходу. Сказал громко, даже чересчур громко:

— Поехали!

Они миновали не оглядываясь освещенную часть парка перед ступеньками, зашагали по гравию дорожки и, услышав, как хлопнули двери охотничьего дома, остановились в кустах. И тут же Толкунов встревоженно прошептал:

— Ну?

— Никого, — ответил Бобренок, но сразу поправился: — Кажется, никого... — Подумал немного и приказал: — Миша пусть возвращается домой, а мы тут понаблюдаем. Не нравится мне...

— Что не нравится? — поинтересовался Толкунов. — Никого же не нашли.

Майор рассказал о табачном запахе и о подозрениях Мохнюка. Тогда капитан предложил:

— Надо окружить дом. А парня — домой. Пусть только передаст Виктору, что мы тут...

Миша, услышав, что его отсылают, попытался возражать, однако Бобренок лишь хмыкнул недовольно, и юноша понял, что решение майора окончательное. Но направился к калитке медленно, как будто надеялся, что еще окликнут.

Услышав шаги, Виктор включил мотор. Двигатель зарычал сердито и требовательно. Миша подумал, что он мог остаться хотя бы тут, возле «виллиса». Однако майор приказал вернуться домой, и он не имел права ослушаться. Но ведь должен еще передать шоферу, чтобы ожидал начальство, и, значит, мог немного задержаться и поболтать.

— Глуши мотор, — сказал Миша, опершись на капот, — потому что им там до утра загорать...

Виктор не удивился, повернул ключ зажигания и спросил:

— Набрели на что-то?

— Решили окружить дом... — прошептал Миша, придвинувшись к Виктору. — Наверно, там целая банда.

Он думал, что ошарашит шофера, однако Виктор только лениво потянулся и сказал вроде бы совсем безразлично:

— Наши и банду возьмут.

— Не может быть!

Шофер шмыгнул носом.

— Не твое это дело, — сказал сурово и пренебрежительно. — Тебе что приказано?

Пренебрежительность этого парня, чуть ли не ровесника, ошеломила Мишу. Он хотел в ответ съязвить, но вместо этого вдруг сказал жалобно:

— Отослали меня домой...

— Ну и топай, — ответил шофер безжалостно, — тут недалеко.

10

Валбицын сидел в кресле у открытого окна и крутил в ладонях бокал с коньяком. Кранке прикрыл колени шерстяным пледом, курил и молчал, только огонек сигареты выдавал его присутствие.

Валбицын допил коньяк, ощупал карманы, но, не найдя курева, попросил:

— Бросьте мне сигарету, гауптштурмфюрер, я забыл свою пачку внизу.

Кранке глубоко затянулся и не ответил. Подумал: этот Валбицын обнаглел до невозможности и надо поставить его на место.

Ответил холодно:

— Так кто вам мешает спуститься?

— А вы скряга, Кранке, — внезапно воскликнул Валбицын. — Правда, все немцы не отличаются щедростью, но чтобы пожалеть сигарету...

— Вы что-то сказали о немцах? — угрожающе переспросил Кранке. — Или мне почудилось?

— Нет, не почудилось. Я сказал, что вы — типичный скряга, гауптштурмфюрер.

— Еще три дня назад я расстрелял бы вас за такие слова, господин Валбицын.

— Три дня назад я не сказал бы такого.

— Демонстрируете свою независимость? Но учтите, вы все же зависите от меня. От меня и Краусса, — поправился он, — и мы можем оставить вас в приятном обществе Георга.

— Думаю, не осмелитесь сотворить такую глупость.

— Забываетесь!

— Бросьте... — иронично усмехнулся Валбицын, — не пыжьтесь, ваша песенка уже спета, и вы теперь — пшик... Так дадите сигарету?

Кранке оперся ладонями на поручни кресла. Еще секунда, и он вышвырнул бы эту паршивую свинью в окно, однако сразу же овладел собой и потянулся за сигаретами. Подал всю пачку Валбицыну. Подавил раздражение, подумав, что это, пожалуй, только цветочки, а впереди у него тернистый, извилистый путь, и следует держать себя в руках.

Валбицын щелкнул зажигалкой. Кранке показалось, что в какое-то мгновение, пока тот прикуривал, успел увидеть победную улыбку на ненавистном лице. И снова гнев закипел в нем, и снова он осадил себя. Решил: негоже затевать перепалку, раздражение станет свидетельством его слабости, а он еще не признал своего поражения. Поскольку несомненное поражение рейха вовсе не означает личного краха его, Кранке, и самое время вспомнить, что он не только гауптштурмфюрер СС, а также фон Кранке, немецкий дворянин, род которого был известен еще в семнадцатом столетии. Правда, и Валбицын был поручиком царской армии, но ведь тогда в поручики мог выбиться каждый. Как у них в Германии даже полковниками и генералами СС становились бог знает кто — мелкие лавочники, мясники, чуть ли не лакеи, а он, фон Кранке, так и остался гауптштурмфюрером. Этот невысокий чин, по армейской градации лишь капитанский, давно не давал покоя Кранке. Он подумал об этом с раздражением и сейчас, но тут же опомнился. Полковников и генералов теперь будут разыскивать особенно тщательно, а разных гауптштурмфюреров полным-полно, и потому ему значительно легче затеряться, если даже американцы откажут в поддержке.

Отчего только молчит Краусс?

Третий день ожидания, неужели что-то случилось?..

Кранке почувствовал холод в затылке. Если у Краусса и в самом деле непорядок, надо принимать решение самостоятельно. Все было бы значительно проще, если бы чертов штурмбанфюрер не забрал ключ от сейфа. Кранке имел надежные документы и мог бы попытаться сам пробраться к американцам. Только бы удрать от красных, от их контрразведки, Смерша, где, конечно, знают о существовании «Цеппелина» и всех его команд. Наверно, давно охотятся за его сотрудниками.

Кранке смотрел, как спокойно курит у окна Валбицын. Глубоко затягивается дымом и отхлебывает из бокала, наконец поставил бокал на подоконник и выбросил окурок в окно. Вроде не стоит рядом пепельница — все же неряшливый народ эти русские, непутевый, и фюрер был прав, решив освободить от них Европу.

Но что хочет от него Валбицын?

— Вы слышите? — спросил тот.

Кранке прислушался: кажется, откуда-то доносится шум мотора... А это свидетельствует об опасности. Спросил:

— Русские?

Валбицын отмахнулся от гауптштурмфюрера, как от назойливой мухи. Высунулся из окна, приложив ладонь к уху.

— Автомобиль, — сказал он наконец уверенно.

Кранке быстро отбросил плед и приказал:

— В подвал!

Валбицын бросился к бару, поставил туда бокал, не забыв высосать последние капли. Схватил пепельницу с окурками и нажал на потайную кнопку между шкафами. Один из них подался вперед, и Кранке, таща по полу плед, нырнул в образовавшееся отверстие. Валбицын проскользнул за ним, снова нажал на кнопку, и шкаф бесшумно и мягко стал на место.

Металлическая винтовая лестница вела в подвал, где стояли узкие кровати, застеленные суконными одеялами, и сейф в углу — его едва спустили сюда эсэсовцы. Кроме того, к стене прижался небольшой буфет, где лежал хлеб и несколько банок консервов — резерв для непредвиденных случаев.

Из подвала вел еще один ход, заканчивающийся хорошо замаскированным люком в беседке, прятавшейся в кустах сирени за домом. При любых обстоятельствах в подвале можно было отсидеться неделю или даже больше, пока хватит продуктов, а потом, улучив момент, добраться до беседки и исчезнуть через парк.