Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 114

114

Изменить размер шрифта:

Дебют

Сдав все свои экзамены, она

к себе в субботу пригласила друга,

был вечер, и закупорена туго

была бутылка красного вина.

А воскресенье началось с дождя,

и гость, на цыпочках прокравшись между

скрипучих стульев, снял свою одежду

с непрочно в стену вбитого гвоздя.

Она достала чашку со стола

и выплеснула в рот остатки чая.

Квартира в этот час еще спала.

Она лежала в ванне, ощущая

всей кожей облупившееся дно,

и пустота, благоухая мылом,

ползла в нее через еще одно

отверстие, знакомящее с миром.

Дверь тихо притворившая рука

была – он вздрогнул – выпачкана; пряча

ее в карман, он услыхал, как сдача

с вина плеснула в недрах пиджака.

Проспект был пуст. Из водосточных труб

лилась вода, сметавшая окурки.

Он вспомнил гвоздь и струйку штукатурки,

и почему-то вдруг с набрякших губ

сорвалось слово (Боже упаси

от всякого его запечатленья),

и если б тут не подошло такси,

остолбенел бы он от изумленья.

Он раздевался в комнате своей,

не глядя на припахивавший потом

ключ, подходящий к множеству дверей,

ошеломленный первым оборотом.

1970

Дерево

Бессмысленное, злобное, зимой

безлиственное, стадии угля

достигнувшее колером, самой

природой предназначенное для

отчаянья, – которого объем

никак не калькулируется, – но

в слепом повиновении своем

уже переборщившее, оно,

ушедшее корнями в перегной

из собственных же листьев и во тьму -

вершиною, стоит передо мной,

как символ всепогодности, к чему

никто не призывал нас, несмотря

на то, что всем нам свойственна пора,

когда различья делаются зря

для солнца, для звезды, для топора.

1970

Неоконченное

Друг, тяготея к скрытым формам лести

невесть кому – как трезвый человек

тяжелым рассуждениям о смерти

предпочитает толки о болезни -

я, загрязняя жизнь как черновик

дальнейших снов, твой адрес на конверте

своим гриппозным осушаю паром,

чтоб силы заразительной достичь

смогли мои химические буквы

и чтоб, прильнувший к паузам и порам

сырых листов, я все-таки опричь

пейзажа зимней черноморской бухты,

описанной в дальнейшем, воплотился

в том экземпляре мира беловом,

где ты, противодействуя насилью

чухонской стужи веточкою тирса,

при ощущеньи в горле болевом

полощешь рот аттическою солью.

Зима перевалила через горы

как альпинист с тяжелым рюкзаком,

и снег лежит на чахлой повилике,

как в ожидании Леандра Геро,

зеленый Понт соленым языком

лобзает полы тающей туники,

но дева ждет и не меняет позы.

Азийский ветер, загасив маяк

на башне в Сесте, хлопает калиткой

и на ночь глядя баламутит розы,

в саду на склоне впавшие в столбняк,

грохочет опрокинувшейся лейкой

вниз по ступенькам, мимо цинерарий,

знак восклицанья превращая в знак

вопроса, гнет акацию; две кошки,

составившие весь мой бестиарий,

ныряют в погреб, и терзает звук

в пустом стакане дребезжащей ложки.

Чечетка ставень, взвизгиванье, хаос.

Такое впечатленье, что пловец

не там причалил и бредет задами

к возлюбленной. Кряхтя и чертыхаясь,

в соседнем доме генерал-вдовец

впускает пса. А в следующем доме

в окне торчит заряженное дробью

ружье. И море далеко внизу

ломает свои ребра дышлом мола,

захлестывая гривой всю оглоблю.

И сад стреножен путами лозы.

И чувствуя отсутствие глагола

для выраженья невозможной мысли

о той причине, по которой нет

Леандра, Геро – или снег, что то же,

сползает в воду, и ты видишь после

как озаряет медленный рассвет

ее дымящееся паром ложе.

Но это ветреная ночь, а ночи

различны меж собою, как и дни.

И все порою выглядит иначе.

Порой так тихо, говоря короче,

что слышишь вздохи камбалы на дне,

что достигает пионерской дачи

заморский скрип турецкого матраса.

Так тихо, что далекая звезда,

мерцающая в виде компромисса

с чернилами ночного купороса,

способна слышать шорохи дрозда

в зеленой шевелюре кипариса.

И я, который пишет эти строки,

в негромком скрипе вечного пера,

ползущего по клеткам в полумраке,

совсем недавно метивший в пророки,

я слышу голос своего вчера,

и волосы мои впадают в руки.

Друг, чти пространство! Время не преграда

вторженью стужи и гуденью вьюг.

Я снова убедился, что природа

верна себе и, обалдев от гуда,

я бросил Север и бежал на Юг

в зеленое, родное время года.

1970

Желтая куртка

Подросток в желтой куртке, привалясь

к ограде, а точней – к орущей пасти

мадам Горгоны, созерцает грязь

проезжей части.

В пустых его зрачках сквозит – при всей

отчужденности их от мыслей лишних -

унынье, с каковым Персей

смотрел на то, что превратил в булыжник.

Лодыжки, восклицания девиц,

спешащих прочь, не оживляют взгляда;

но вот комочки желтых ягодиц

ожгла сквозь брюки холодом ограда,

он выпрямляется и, миг спустя,

со лба отбрасывая пряди,

кидается к автобусу – хотя

жизнь позади длиннее жизни сзади.

Прохладный день. Сырое полотно

над перекрестком. Схожее с мишенью

размазанное желтое пятно;

подвижное, но чуждое движенью.

1970