Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 110

110

Изменить размер шрифта:

* * *

Похож на голос головной убор.

Верней, похож на головной убор мой голос.

Верней, похоже, горловой напор

топорщит на моей ушанке волос.

Надстройка речи над моим умом

возвышенней шнурков на мне самом,

возвышеннее мягкого зверька,

завязанного бантиком шнурка.

Кругом снега, и в этом есть своя

закономерность, как в любом капризе.

Кругом снега. И только речь моя

напоминает о размерах жизни.

А повторить еще разок-другой

«кругом снега» и не достать рукой

до этих слов, произнесенных глухо -

вот униженье моего треуха.

Придет весна, зазеленеет глаз.

И с криком птицы в облаках воскреснут.

И жадно клювы в окончанья фраз

они вонзят и в небесах исчезнут.

Что это: жадность птиц или мороз?

Иль сходство с шапкой слов? Или всерьез

«кругом снега» проговорил я снова,

и птицы выхватили слово,

хотя совсем зазеленел мой глаз.

Лесной дороги выдернутый крюк.

Метет пурга весь день напропалую.

Коснулся губ моих отверстый клюв,

и слаще я не знаю поцелуя.

Гляжу я в обознавшуюся даль,

похитившую уст моих печаль

взамен любви, и, расправляя плечи,

машу я шапкой окрыленной речи.

<1960-е>

* * *

Предпоследний этаж

раньше чувствует тьму,

чем окрестный пейзаж;

я тебя обниму

и закутаю в плащ,

потому что в окне

дождь – заведомый плач

по тебе и по мне.

Нам пора уходить.

Рассекает стекло

серебристая нить.

Навсегда истекло

наше время давно.

Переменим режим.

Дальше жить суждено

по брегетам чужим.

<1960-е>

* * *

Сознанье, как шестой урок,

выводит из казенных стен

ребенка на ночной порог.

Он тащится во тьму затем,

чтоб, тучам показав перстом

на тонущий в снегу погост,

себя здесь осенить крестом

у церкви в человечий рост.

Скопленье мертвецов и птиц.

Но жизни остается миг

в пространстве между двух десниц

и в стороны от них. От них.

Однако же, стремясь вперед,

так тяжек напряженный взор,

так сердце сдавлено, что рот

не пробует вдохнуть простор.

И только за спиною сад

покинуть неизвестный край

зовет его, как путь назад,

знакомый, как собачий лай.

Да в тучах из холодных дыр

луна старается блеснуть,

чтоб подсказать, что в новый мир

забор указывает путь.

<1960-е>

Уточнение

Откуда ни возьмись -

как резкий взмах -

Божественная высь

в твоих словах -

как отповедь, верней,

как зов: «за мной!» -

над нежностью моей,

моей, земной.

Куда же мне? На звук!

За речь. За взгляд.

За жизнь. За пальцы рук.

За рай. За ад.

И, тень свою губя

(не так ли?), хоть

за самого себя.

Верней, за плоть.

За сдержанность, запал,

всю боль – верней,

всю лестницу из шпал,

стремянку дней

восставив – поднимусь!

(Не тело – пуст!)

Как эхо, я коснусь

и стоп, и уст.

Звучи же! Меж ветвей,

в глуши, в лесу,

здесь, в памяти твоей,

в любви, внизу

постичь – на самом дне!

не по плечу:

нисходишь ли ко мне,

иль я лечу.

<1960-е>

* * *

Я пепел посетил. Ну да, чужой.

Но родственное что-то в нем маячит,

хоть мы разделены такой межой...

Нет, никаких алмазов он не прячет.

Лишь сумерки ползли со всех сторон.

Гремел трамвай. А снег блестел в полете.

Но, падая на пепел, таял он,

как таял бы, моей коснувшись плоти.

Неужто что-то тлело там, внизу,

хотя дожди и ветер все сметали.

Но пепел замирает на весу,

но слишком далеко не улетает.

Ну да, в нем есть не то что связь, но нить,

какое-то неясное старанье

уже не суть, но признак сохранить.

И слышно то же самое желанье

в том крике инвалида «Эй, сынок». -

Среди развалин требуется помощь

увлекшемуся поисками ног,

не видящему снега. Полночь, полночь.

Вся эта масса, ночь – теперь вдвойне

почувствовать, поверить заставляют:

иные не горят на том огне,

который от других не оставляет

не только половины существа,

другую подвергая страшным мукам,

но иногда со смертью естества

разделаться надеется и с духом.

Иные же сгорают. И в аду,

оставшемся с оставленною властью,

весь век сопротивляются дождю,

который все их смешивает с грязью.

Но пепел с пеплом многое роднит.

Роднит бугры блестящий снег над ними.

Увековечат мрамор и гранит

заметившего разницу меж ними.

Но правда в том, что если дождь идет,

нисходит ночь, потом заря бледнеет,

и свет дневной в развалинах встает,

а на бугре ничто не зеленеет,

– то как же не подумать вдруг о том,

подумать вдруг, что если умирает,

подумать вдруг, что если гибнет дом,

вернее – если человек сгорает,

и все уже пропало: грезы, сны,

и только на трамвайном повороте

стоит бугор – и нет на нем весны -

то пепел возвышается до плоти.

Я пепел посетил. Бугор тепла

безжизненный. Иначе бы – возникла...

Трамвай прогрохотал из-за угла.

Мелькнул огонь. И снова все затихло.

Да, здесь сгорело тело, существо.

Но только ночь угрюмо шепчет в ухо,

что этот пепел спрятал дух его,

а этот ужас – форма жизни духа.

<1960-е>