Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 109

109

Изменить размер шрифта:

XVI

Она:

Хорошо лобзать моншера

без Булата и торшера.

Он:

Славно слушать пенье пташки

лежа в чаще на милашке.

Вместе:

Слава полю! Слава лесу!

Нет – начальству и прогрессу.

Вместе:

С государством щей не сваришь.

Если сваришь – отберет.

Но чем дальше в лес, товарищ,

тем, товарищ, больше в рот.

Ни иконы, ни Бердяев,

ни журнал «За рубежом»

не спасут от негодяев,

пьющих нехотя Боржом.

Глянь, стремленье к перемене

вредно даже Ильичу.

Бросить все к едрене фене -

вот что русским по плечу.

Власти нету в чистом виде.

Фараону без раба

и тем паче – пирамиде

неизбежная труба.

Приглядись, товарищ, к лесу!

И особенно к листве.

Не чета КПССу,

листья вечно в большинстве!

В чем спасенье для России?

Повернуть к начальству «жэ».

Волки, мишки и косые

это сделали уже.

Мысль нагнать четвероногих

нам, имеющим лишь две,

привлекательнее многих

мыслей в русской голове.

Бросим должность, бросим званья,

лицемерить и дрожать.

Не пора ль венцу созданья

лапы теплые пожать?

<1960-е>

* * *

Миновала зима. Весна

еще далека. В саду

еще не всплыли со дна

три вершины в пруду.

Но слишком тревожный взгляд

словно паучью нить

тянет к небу собрат

тех, кто успели сгнить.

Там небесный конвой

в зоне темных аллей

залил все синевой

кроме двух снегирей.

<1960-е>

* * *

На прения с самим

собою ночь

убив, глотаешь дым,

уже не прочь

в набрякшую гортань

рукой залезть.

По пуговицам грань

готов провесть.

Чиня себе правеж,

душе, уму,

порою изведешь

такую тьму

и времени и слов,

что ломит грудь,

что в зеркало готов

подчас взглянуть.

Но это только ты,

и жизнь твоя

уложена в черты

лица, края

которого тверды

в беде, в труде

и, видимо, чужды

любой среде.

Но это только ты.

Твое лицо

для спорящей четы

само кольцо.

Не зеркала вина,

что скривлен рот:

ты Лотова жена

и сам же Лот.

Но это только ты.

А фон твой – ад.

Смотри без суеты

вперед. Назад

без ужаса смотри.

Будь прям и горд,

раздроблен изнутри,

на ощупь тверд.

<1960-е>

* * *

Ну, как тебе в грузинских палестинах?

Грустишь ли об оставленных осинах?

Скучаешь ли за нашими лесами,

когда интересуешься Весами,

горящими над морем в октябре?

И что там море? Так же ли просторно,

как в рифмах почитателя Готорна?

И глубже ли, чем лужи во дворе?

Ну как там? Помышляешь об отчизне?

Ведь край земли еще не крайность жизни?

Сам материк поддерживает то, что

не в силах сделать северная почта.

И эта связь доподлинно тверда,

покуда еще можно на конверте

поставить «Ленинград» заместо смерти.

И, может быть, другие города.

Считаю версты, циркули разинув.

Увы, не хватит в Грузии грузинов,

чтоб выложить прямую между нами.

Гораздо лучше пользоваться днями

и железнодорожным забытьем.

Суметь бы это спутать с забываньем,

прибытие – с далеким пребываньем

и с собственным своим небытием.

<1960-е>

* * *

Однажды во дворе на Моховой

стоял я, сжав растерзанный букетик,

сужались этажи над головой,

и дом, как увеличенный штакетник,

меня брал в окруженье (заодно -

фортификаций требующий ящик

и столик свежевыкрашенный, но

тоскующий по грохоту костяшек).

Был август, месяц ласточек и крыш,

вселяющий виденья в коридоры,

из форточек выглядывал камыш,

за стеклами краснели помидоры.

И вечер, не заглядывавший вниз,

просвечивал прозрачные волокна

и ржавый возвеличивал карниз,

смеркалось, и распахивались окна.

Был вечер, и парадное уже

как клумба потемневшая разбухло.

Тут и узрел я: в третьем этаже

маячила пластмассовая кукла.

Она была, увы, расчленена,

безжизненна, и (плачь, антибиотик)

конечности свисали из окна,

и сумерки приветствовал животик.

Малыш, рассвирепевший, словно лев,

ей ножки повыдергивал из чресел.

Но клею, так сказать, не пожалев,

папаша ее склеил и повесил

сушиться, чтоб бедняжку привести

в порядок. И отшлепать забияку.

И не предполагал он потрясти

слонявшегося в сумерки зеваку.

Он скромен. Океаны переплыв

в одном (да это слыхано ли?) месте

(плачь, Амундсен с Папаниным), открыв

два полюса испорченности вместе.

Что стоит пребывание на льду

и самая отважная корзина

ракеты с дирижаблями – в виду

откупоренной банки казеина!

<1960-е>