Божьи воины - Сапковский Анджей - Страница 81

Жители деревни Мечники угрюмо посматривали на троих покачивающихся в седлах всадников. Тот, который пел, аккомпанируя себе на лютне, носил шапку с рогами, из-под нее выглядывали седые всклокоченные волосы. Один его спутник – симпатичный юноша, второй – несимпатичный карлик в облегающем капюшоне. Карлик, кажется, был самым пьяным из всех троих. Чуть не падал с коня, орал басом, свистел на пальцах, задевал девушек. У мужиков мины были злые, но они не подходили, драку не затевали. У красношапочного висел на поясе корд, и выглядел он серьезно. Несимпатичный карлик похлопывал по висящей на луке седла несимпатичной палке, более толстый конец которого был крепко окован железом и снабжен железным шипом. Мужики не могли знать, что эта палка – прославленный фландрский гёдендаг, оружие, с которым французское рыцарство очень неприятно столкнулось некогда под Куртуа, под Роосебеком, под Касселем и в других боях и стычках. Но им было достаточно одного внешнего вида.

– Не так громко, господа, – цыкнул симпатичный юноша. – Не так громко. Надо помнить о принципах конспирации.

– Срации-конспирации, – прокомментировал нетрезвым басом карлик в капюшоне. – Едем! Ого, Раабе! Где твоя якобы знаменитая корчма? Едем и едем, а в глотках пересохло.

– Еще около стае, – покачнулся в седле седой в красной рогатой шапке. – Еще стае… Или два… В путь! Подгони коня, Рейнмар из Белявы!

– Тибальд… Nomina sunt odiosa…[182] Конспирация…

– А, хрен с ней!

Карлик в капюшоне протяжно рыгнул.

– В путь! – зарычал басом, похлопывая висящий у седла гёдендаг. – В путь, благородные господа! А вы чего вылупились, хамы деревенские?..

Жители селения Граувайде посматривали угрюмо.

Когда настало время, называемое пох intempesta,[183] а монастырское село Гдземеж окуталось непроницаемой черной тьмой, к скупо освещенному постоялому двору «Под серебряным колокольчиком» подкрались двое. На обоих были черные, облегающие, но не стесняющие движений кубраки. Головы и лица обоих были прикрыты черными платками.

Они обошли двор, отыскали на тылах кухонную дверь, через нее беззвучно пробрались внутрь. Скрывшись в темноте под лестницей, прислушивались к неразборчивым голосам, доносившимся, несмотря на поздний час, из гостевой комнаты на втором этаже.

«Они пьяны в дымину», – показал жестами один из одетых в черное другому. «Тем лучше, – ответил второй, тоже пользуясь условной азбукой знаков. – Я слышу только два голоса».

Первый какое-то время прислушивался. «Трубадур и карлик», – просигналил он. «Прекрасно. Упившийся провокатор спит в комнате рядом. За дело!»

Они осторожно поднялись по лестнице. Теперь они хорошо слышали голоса разговаривающих, в основном один голос, не очень четко рассуждающий бас. Из комнатки напротив долетало мерное и громкое похрапывание. В руках одетых в черное появилось оружие. Первый достал рыцарскую мизерикордию. Второй быстрым движением раскрыл наваху, складной нож с узким и острым как бритва лезвием, любимое оружие андалузских цыган.

По данному знаку влетели в комнатку, оба тигриными прыжками скакнули на топчан, прижали и приглушили периной спящего там человека. Оба одновременно погрузили ножи. Оба одновременно поняли, что их обманули.

Но было уже поздно.

Первый, получив по затылку гёдендагом, рухнул как дерево под топором лесоруба. Второго повалил упавший ниоткуда удар точеной ножкой стула. Оба упали, но все еще были в сознании, извивались на полу как черви, скребли доски. До тех пор, пока падающий на них гёдендаг не выбил у них это из голов.

– Смотри, Малевольт, – услышали они, прежде чем погрузились в небытие. – Не убей их.

– Не волнуйся. Ударю еще разок, и фертиг.[184]

У одного из связанных были светлые как солома волосы, такие же брови и ресницы, такая же щетина на подбородке. У второго, постарше, большая лысина. Ни один не произнес ни слова, не издал ни звука. Оба сидели, связанные, опершись спинами о стену, тупо уставившись перед собой. Лица были мертвые, застывшие, без следов волнения. Они должны были бы быть хоть немного растеряны, удивлены хотя бы тем, что, несмотря на звуки попойки, ни один из их захватчиков не был навеселе. Тем, что голоса долетали с того места, в котором никого не было. Тем, что их ждали, что они попали в тонко обдуманную и расставленную ловушку. Они должны были быть удивлены. Возможно, и были. Но этого не показывали. Только иногда мигание свечей оживляло их мертвые глаза. Но так только казалось.

Рейневан сидел на топчане, смотрел и молчал. Мамун прятался в углу, опершись на гёдендаг. Тибальд Раабе поигрывал навахой, открывая ее и закрывая.

– Я тебя знаю, – первым прервал затянувшееся молчание голиард, указывая ножом на лысеющего. – Тебя зовут Якуб Ольбрам. Ты содержишь у генриковских цистерцианцев мельницу под Лагевниками. Забавно, повсюду тебя считали шпиком, доносящим аббату, или это было прикрытие? О, как вижу, ты не только доносить умеешь. Тайными убийствами тоже не гнушаешься.

Лысеющий тип не прореагировал. Даже не взглянул на говорившего, казалось, вообще не слышал его слов. Тибальд Раабе со щелчком раскрыл наваху и так и оставил ее.

– Тут недалеко в лесу есть озерко, – повернулся он к Рейневану. – Там на дне илу немерено. Никто их никогда не найдет. Свою миссию ты можешь считать несуществующей, – добавил он серьезно. – Ты нашел Фогельзанг. Только это уже не Фогельзанг. Это шайка разбойников, готовых убивать, защищая свою разбойничью добычу. Не понимаешь? Группа была снабжена огромными фондами. Колоссальные деньги на организацию сетей и диверсионных групп, на подготовку специальных операций. Они эти деньги присвоили, растратили. Знают, что их ждет, когда это вылезет наружу, а Флютек их найдет, поэтому они так избегали контакта. Сейчас, впав в панику, они стали опасными. Это они, а никто другой, совершили на тебя покушение в Тепловодах. Поэтому я советую: никакого снисхождения. Камень на шею – и в воду.

На лицах обоих связанных не появилось даже тени эмоций, в мертвых глазах не мелькнул даже след жизни. Рейневан встал, взял из руки голиарда наваху.

– Кто стрелял в меня из арбалета в Тепловодах? Кто убил монахов? Вы?

Никакой реакции. Рейневан наклонился, перерезал веревки. Сначала у одного, потом у другого. Бросил им нож под ноги.

– Вы свободны, – сказал сухо. – Можете идти.

– Ты совершаешь ошибку, – сказал Тибальд Раабе.

– Очень глупую, – добавил из угла мамун.

– Я, – Рейневан их словно не слышал, – Рейнмар из Белявы. Брат хорошо вам известного Петра из Белявы. Я служу тому же делу, которому служил Петр. Я живу здесь, «Под серебряным колокольчиком». Буду жить здесь всю неделю. Если сюда явится инквизиция или люди епископа, сведения об этом попадут в Чехию. Если в какую-нибудь ночь я погибну от рук тайных убийц, сообщение об этом попадет в Чехию. Прокоп будет знать, что на Фогельзанг рассчитывать нельзя, ибо Фогельзанга уже нет.

– Если же, – заговорил он после паузы, – если все так, как говорит Тибальд, то используйте как следует эти семь дней. До того, как истечет неделя, я не пошлю в Чехию никаких сообщении. Вам должно хватить, за такое время можно уехать далеко. Неплах все равно вас отыщет, раньше или позже, но это уже дело ваше и его. Меня это не интересует. А теперь – убирайтесь отсюда.