Елизавета Петровна - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 145

Мальчик, уже собиравшийся идти, вдруг остановился. Слова отца напомнили ему то, о чём он было забыл в последние полчаса, – гнёт ненавистной службы, опять ожидавшей его. До сих пор он не смел высказывать своё отвращение к ней, но этот час безвозвратно унёс с собою всю его робость пред отцом. Следуя вдохновению минуты, он снова обвил руками шею отца и воскликнул:

– У меня к тебе большая просьба, которую ты непременно должен исполнить; я знаю, ты согласишься, в доказательство того, что ты действительно любишь меня.

– А, ты требуешь ещё доказательств? Ну, посмотрим.

Сын ещё крепче прижался к отцу. Его голос зазвучал той неотразимо нежной лаской, благодаря которой отказать ему в просьбе было почти невозможно.

– Позволь мне не быть военным, отец! Я не люблю дела, в которое ты меня посвятил, и никогда не полюблю его. Если до сих пор я покорялся твоей воле, то лишь с отвращением, с затаённым гневом; я чувствовал себя безгранично несчастным, только не смел признаться тебе в этом.

– Другими словами, ты не хочешь повиноваться! – произнёс Лысенко жёстким тоном. – А тебе это нужнее, чем кому бы то ни было.

– Но я не могу выносить принуждение, – страстно возразил мальчик, – а военная служба – не что иное, как постоянное принуждение, каторга! Всем повинуйся, никогда не имей собственной воли, изо дня в день покоряйся дисциплине, неподвижно застывшей форме. Всё моё существо рвётся к свободе, к свету и жизни. Отпусти меня, отец! Не держи меня больше на привязи! Я задыхаюсь, я умираю.

Рука Осипа ещё обвивала шею отца, но тот вдруг выпрямился, оттолкнул его от себя и резко ответил:

– Я полагал, что военная служба – вовсе не каторга, что быть военным – это честь! Свобода, свет, жизнь! Уже не думаешь ли ты, что в шестнадцать лет имеешь право очертя голову броситься в водоворот жизни и упиваться всеми её благами? Для тебя эта именно свобода была бы только распущенностью, твоей погибелью.

– А если бы так? – воскликнул юноша совершенно вне себя. – Лучше погибать на свободе, чем продолжать жизнь в такой неволе! Для меня служба – цепи, рабство.

– Молчать! Ни слова больше! – крикнул Иван Осипович. – У тебя нет более выбора, потому что ты уже на службе и принял присягу! Сначала ты должен получить офицерский чин и в качестве офицера исполнить свой долг, как и все твои товарищи; когда же ты достигнешь совершенных лет и я уже не буду иметь власти над тобою, тогда выходи, если хочешь, в отставку, но для меня известие о том, что мой единственный сын уклонился от военной службы, будет смертельным ударом. Но этого ещё пока нет! Ты зависишь от меня и должен научиться покоряться, пока ещё не ушло время. И ты научишься – даю тебе слово!

Голос Ивана Осиповича звучал непреклонно и сурово, ни малейшего следа нежности и мягкости не осталось в его лице.

Осип хорошо знал отца, чтобы ещё раз попробовать просить или настаивать. Он ничего не ответил, но в его глазах вспыхнула демоническая искра, а на крепко сжатых губах появилось лукавое, злое выражение. Он молча повернулся и направился к двери.

Иван Осипович следил за ним глазами. В его душе вдруг шевельнулось снова как бы предчувствие какого-то несчастья. Он окликнул сына:

– Осип, ведь ты вернёшься через два часа? Ты даёшь честное слово?

– Да, отец!

Через несколько минут после ухода молодого Лысенко в комнату вошёл Сергей Семёнович Зиновьев.

– Ты один? – удивлённо спросил он. – Я не хотел мешать тебе, но только что увидел, как Осип быстро пробежал через сад. Куда это он отправился так поздно?

– К матери, проститься с нею.

Зиновьев остолбенел от удивления при таком известии.

– С твоего согласия? – быстро спросил он. – Да? Какая неосторожность! Ты только что по опыту узнал, как Станислава умеет поставить на своём, а теперь опять оставляешь сына на её произвол.

– На какие-нибудь полтора часа. Я не мог отказать ему в этом прощальном свидании. И чего ты боишься? Уж не насилия ли с её стороны? Осип – не ребёнок, которого можно отнести на руках в экипаж и увезти, несмотря на его сопротивление.

– А если он не будет сопротивляться?

– Он дал мне слово возвратиться через два часа, – выразительно сказал Иван Осипович.

– Слово шестнадцатилетнего мальчика!..

– Который воспитан для военной службы и потому знает, что такое честное слово. Это вовсе не беспокоит меня, мои опасения клонятся совсем в другую сторону.

– Сестра сказала мне, что вы наконец поладили, – заметил Сергей Семёнович, бросая взгляд на сильно омрачённое лицо друга.

– На несколько минут, а потом мне опять пришлось быть строгим, суровым отцом. Именно этот час показал мне, какая трудная задача покорить и воспитать такую необузданную натуру; но, что бы там ни было, я пересилю её.

Сергей Семёнович подошёл к окну и стал смотреть в сад.

– Уже смеркается, – заметил он, – а до лесного пруда по крайней мере полчаса быстрой ходьбы. Если это свидание неизбежно, то ты должен был допустить его только в своём присутствии.

– Чтобы ещё раз встретиться со Станиславой? Это невозможно. Этого я не хотел и не мог требовать.

– А если это прощанье кончится иначе, нежели ты предполагаешь? Если Осип не вернётся?

– В таком случае он был бы негодяем, изменником своему слову, дезертиром, так как он уже состоит на службе. Не оскорбляй меня подобными предположениями, Сергей!

– Ну, не будем спорить, тебя ждут в столовой. Ты хочешь уехать сегодня же?

– Да, через два часа, – твёрдо и спокойно ответил Иван Осипович. – К этому времени Осип вернётся.

Сергей Семёнович печально улыбнулся, но не сказал ничего. Оба друга отправились в столовую.

На полях и в лесу уже ложились серые тени летних сумерек. Вдоль берега лесного пруда беспокойно двигалась взад и вперёд Станислава, закутанная в тёплый плащ. Она не обращала внимания на спускающуюся сильную росу, всё её существо было полно лихорадочного ожидания.

С того дня, когда девочки застали её и Осипа в роще вдвоём и были поневоле посвящены в их тайну, Станислава Феликсовна назначала свиданья по вечерам, когда около пруда и в роще было совершенно пустынно. Но они всё-таки расставались до наступления сумерек, для того чтобы позднее возвращение Осипа не возбудило в ком-нибудь подозрения. До сих пор Осип всегда был аккуратен, а сегодня мать ждала уже напрасно целый час. Задержал ли его случай, или же их тайна была открыта?