Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 195

– У самих-то сколь не пахано, не сеяно, – продолжал Репнин, мотая головой и морщась, будто сгоняя муху.

– На том свет стоит. Не нами заведено… – Раздражение мешало Данилычу говорить связно. – Да нешто был хоть один век без войны? Кругом зависть… С Курляндией каково, знаешь?

– Слыхал я… То забота не губернаторская. Офицер твой там… Обскажет тебе…

Покои, отведённые князю в замке, – окнами на Двину. Три мельницы, шеренгой, словно в Голландии, машут крыльями на том берегу – курляндском. Мачты причала, сочная листва садов, серые пятна крыш.

Горохов промучил ожиданием два дня. Привыкший сохранять вид бравый, беспечальный при любых обстоятельствах, выпалил почти с торжеством:

– Саксонца выбрали.

Положил на стол кошели с ефимками – увы, лишь малая часть потрачена и, верно, зря. Один барон соблазнился, обещал в российских интересах стараться.

– Государство с полушку, а гонора-то, гонора… Никого не признают над собой. Фердинанд молчит, поляки тоже пока…

– Зашумят, Горошек… А герцогиня наша? Спит с Морицем?

– Плоть едина, батя. Как стемнеет, он к ней. Всякий стыд откинули.

– Таланту, стало быть, отставка?

– Бирону? Носа не кажет.

– Разобрало же Анну! Что за сласть в саксонце? Вот оно как с бабами, Горошек. Никогда не знаешь… Говорил ты с ней? Получила она письмо от царицы?

– Про это не поминала. Я спросил – угодно светлейшей герцогине принять его светлость князя? Нет, говорит, незачем ему беспокоиться, я сама к нему еду. Завтра же… С тем меня и отослала.

Что ж, добро пожаловать…

Погода испортилась, всю ночь барабанил дождь. Дороги размыло, шестёрка коней целый день волокла по ухабам, по лужам тяжёлую карету. Данилыч, услышав трубу форейтора, спустился с крыльца и подивился – к чему сей парад? Комья грязи облепили герцогский герб, золочёную сбрую.

– Гряди, гряди, голубица! Для милого дружка семь вёрст не околица. Верно?

Шутить не настроена. Сошла, не коснувшись поданной руки, следом выскочили два пажа, два румяных херувима в красных кафтанцах, понесли шлейф.

– Голодная небось. Битте! Через порок да за пирог…

– Премного благодарна.

Скорым шагом прошла в гостиную, села. Тяжёлая неприязнь в лице.

– Провещись, касатушка!

Нет, напрасны усилия исторгнуть хотя бы намёк на улыбку. Чужеземная гостья явилась, немецкая герцогиня. Забудь, что нянчил её, малолетнюю, шлёпал по мягкому месту, уча уму-разуму. Что неделями пила и ела у тебя, докучала болтовнёй пьяной, капризами да несносной стрельбой.

– Я в надежде была на вашу светлость. Писала вам… Видать, обманулась. Милости ждать от вас…

Голос её дрогнул.

– Дурости ты от меня хочешь, – отрезал князь. – Я нашей державе не враг.

– Я, что ли, враждебна?

– А ты рассуди, кому Курляндию даришь? Законный твой Мориц, незаконный – это пустое… Кровь Августа. Сын ему не дорог, так Курляндия, кусок-то жирный. Неужели толковать тебе надо, пресветлая? Великий государь определил – быть сей земле в империи Российской. Ты не полячка, не немка. Дочь царя Ивана…

При последних словах Анна надменно вздёрнула голоду, быстрыми, нервными движениями подобрала платье, будто собиралась встать и уйти.

– Не чаю я… не чаю худого от короля Августа… Он нам завсегда приятен.

– Приятность в амурах бывает.

Дёрнулась как от ожога.

– Кушать изволишь?

– Утруждать вашу светлость не смею. У меня тут свой кухмистер в Риге.

– Твоя воля…

– Хоть в этом вольна. Горек мне твой хлеб.

– Напрасно. Я зла на тебя не имею. А Морица мы не допустим. Мало ли что выбран… Митава Санкт-Петербургу не указ… Интерес короны нашей…

– Твой интерес, твой! – выдохнула Анна глухо, с ненавистью.

И полилось… Известно, куда метит его светлость, всей Митаве известно, да не бывать тому. Трясёт он толстым кошельком, думает – соблазнил, продадут бароны свою вольность. Не купит и не запугает, хоть сто тысяч войска приведёт. Фердинанд своё слово скажет, и другие суверены вступятся, не дадут в обиду Курляндию.

Решительно встала. Князь проводил до экипажа молча, вернулся к столу, к остывшему фазану.

– Пропали мы, – сказал он, криво усмехаясь, Горохову – Герцогиня нам войну объявила.

Однако надо отписать Екатерине. Любопытствует ведь самодержица. Признаться, что поругались? Скажет – худой он дипломат, худое начало миссии. Огорчится царица. Разумнее успокаивать её и вельмож, реляции слать утешительные, дабы не вмешивались.

Мол, убедил Анну. Согласилась – только светлейший князь сумеет защитить её права на угодья и деревни, если же другой кто сядет на трон, «то она не может знать, ласково ль поступать с ней будет».

Горохов под диктовку господина своего записал и тотчас с курьером отправил.

Проворный Горошек всё припас для выезда – парадная карета князя обновлена, начищена, смазана, из губернаторских лошадей отобрана шестёрка резвых буланых красавцев.

Глазей, Курляндия!

Четыре часа с лишком колыхалась за оконцем зелёная равнина. Окроплённая дождём, она празднично искрилась, как только сквозь пелену облаков проливалось солнце. Наконец за гребнем леса поднялся митавский донжон – главная башня замка-крепости, заложенного ещё первыми Кетлерами. Узкие прорези окон в серой, обглоданной временем каменной толще щурились высокомерно. Услышать оттуда музыку в честь своей особы светлейший не чаял. Блеснула река. Часовые на мосту – в шлемах и латах по старой моде – оторопело впустили незваного, неведомого вельможу и сопровождающих – эскадрон драгун.

Строения города – невысокие, скромнее рижских – подступали к стенам древнего оплота, огибали его. Вползали выше по склону и расступались, давая место обширному парку. Экипаж повернул, покатил по береговому настилу, ветви плакучей ивы хлестнули по верху.

– Приехали, батя!

Дом двухэтажный, кирпичный, с садом, снят у купца за немалый куш – скупиться князь не велел, важен престиж. Драгунам отведена казарма. По брачному договору Анны с безвременно почившим Фридрихом Курляндия состоит с Россией в военном союзе – войску, стало быть, доступ свободный.