Фирма - Рыбин Алексей Викторович Рыба - Страница 114

Склочная провинциальная баба с характером базарной торговки, взлетевшая на вершину популярности и ставшая кумиром целой армии подростков, она за несколько месяцев обогатила своими провинциальными словечками и вульгаризмами сленг столичных фанатов, представляющих собой самые разные социальные группы. Умудрилась заочно перессориться с большинством своих товарищей по цеху, публично называя их бездарями и пустышками. Могла с утра напиться коньяку, а вечером, проспавшись и немного протрезвев, честно оторать концерт, после чего закатиться в гостиничный номер или ночной клуб и там нарываться на очередной скандал с какими-нибудь бандитами, или с администрацией, или с чужой охраной, или со своими же поклонниками.

После трех-четырехдневного загула она успокаивалась недели на две, и с ней снова можно было хоть как-то общаться, но потом опять наступали, как называл это Портнов, «критические дни» запоев, загулов и скандалов.

Однако несмотря на все эти ужасы, на истерики, которые закатывала Рената ему лично, обвиняя во всех смертных грехах, включая почему-то гомосексуализм, Портнов иногда испытывал к ней что-то похожее на симпатию и даже на робкую, слегка отдающую мазохизмом нежность.

Все— таки она была его детищем. Если бы не Портнов, не было бы и армии фанатов, и портретов на стенах чуть ли не в каждой квартире, где имелись дети, не было бы телепередач, пластинок в обложках с ее лицом, не было бы красочных журналов, с первых страниц которых солнечно улыбалось это чудовище с полудетским, наивным и простодушным лицом.

Жена ушла от Портнова через полгода его работы с Ренатой. Они не разводились. Валя просто переехала в свою старую квартиру, к маме. Портнову она не звонила, а ему было некогда позвонить самому и узнать, как живет законная супруга, поставившая душевный покой выше денег, которые стал приносить в дом муж, наконец-то напавший на «золотую жилу».

Последнее, что сказала Валя перед уходом, были слова о том, что она не хочет жить с «золотой жилой», а желает иметь нормального мужа, такого, который хоть иногда общался бы с ней, не говоря уже о том, чтобы ходить в гости, в ресторан или просто погулять.

Тогда, на очередных гастролях по Сибири, Портнов и оказался однажды ночью в номере Ренаты, и не просто в номере, а в ее постели.

И он, и она были изрядно пьяны, и, как думал Портнов, взбалмошная и раскрепощенная артистка сейчас покажет ему все, на что она способна и на что постоянно намекала при любом общении с журналистами. Но, к удивлению Алексея, Рената оказалась совершенной неумехой, стеснительной и неловкой в постели, как девочка из какого-нибудь советского кинофильма шестидесятых годов.

Утром Портнов понял, какую чудовищную, роковую ошибку он совершил. Протрезвевшая Рената ворвалась к нему в номер — Алексей ночью все-таки покинул недвижную в постели девушку, которая предавалась радостям секса, крепко зажмурив глаза, стиснув зубы и сжав пальцы в кулачки, — и закатила очередной скандал, совершенно на пустом месте, кричала что-то по поводу «паленой» водки и отсутствия буфета на этаже.

Но то были цветочки, то был просто нервный срыв, следствие похмельного синдрома. Главное заключалось в том, что после роковой ночи — Портнов именно так определил для себя несколько часов, проведенных с Ренатой в постели, — певица вообще перестала воспринимать своего менеджера, продюсера и директора как начальника. Он словно перестал для нее существовать.

Теперь Рената не здоровалась с ним, не обращала на него ни малейшего внимания, исполняла указания Алексея с таким видом, будто действует исключительно по собственной воле, и несколько раз едва не довела продюсера до сердечного приступа.

Она могла исчезнуть из гостиницы перед самым выездом на концерт и появиться в гримерке за десять минут до выхода на сцену, когда Портнов уже прикидывал, какие репрессии последуют в его адрес от местных устроителей и их «крыши» в случае отмены концерта. Она могла не являться на репетиции и переносить студийные записи, не оповещая Портнова. Ее выходкам не было числа.

И вот — этот телефонный звонок.

«Я с тобой больше не работаю».

Портнов не успел ничего сказать — Рената повесила трубку.

Он бросился разыскивать ее по всей Москве, но не нашел ни в тот день, ни на следующий, ни через два дня, ни через три.

Слава богу, на ближайшие две недели не было запланировано никаких выездов и концертов. Но потом… — потом был довольно плотный график.

Нужно было что-то решать. Например, снимать гастроли, что уже сейчас грозило неустойкой — рекламная кампания в провинции была запущена, клеились отпечатанные афиши, крутили по радио песни и объявления о предстоящих концертах. Хорошо, если билеты еще не поступили в продажу.

На четвертый день изматывающего ожидания и поисков Портнову позвонил Грек.

— Привет, Алеша, — сказал он своим хриплым ласковым голосом.

— Здравствуй, — похолодев, ответил Портнов.

— Я слышал, у тебя проблемы? — спросил Грек. — Может быть, нам стоит встретиться, обсудить? А? Помочь тебе, может быть?

«Нет!!! Все в порядке!!! Все нормально!» — кричал Портнов про себя, прижимая трубку к уху мгновенно вспотевшей ладонью. Но вслух он сказал Максудову, стараясь, чтобы его голос звучал ровно:

— Да, Грек. У меня проблемы. Ты можешь приехать?

Все— таки не зря старые друзья говорили про Лешу Портнова -"Мужчина!"

— В офисе «Гаммы», в двадцать два ровно, — ответил Грек и отключил связь.

Сто пятьдесят тысяч долларов, которые Портнов занимал у Грека частями на раскрутку Ренаты, были уже отданы. Оставались проценты. Пятьдесят штук. И проценты с будущих гастролей. И проценты с будущих дисков. Договор с Греком был крепче и подробней любого профессионально составленного контракта.

Алексей положил трубку на стол и неожиданно почувствовал себя прекрасно выспавшимся, легким и свежим, словно каким-то мистическим образом скинул сразу лет двадцать. Тело налилось упругой силой, настроение стремительно взлетело к какой-то светлой, простой радости. Радости от того, что за окном светит солнце, что в холодильнике есть отличная еда и водка, что в квартире уютно и тепло и есть любимые книги и пластинки.