В погоне за утром - Роэн Майкл Скотт - Страница 87

Я отскочил с воплем отвращения. И как раз вовремя, чтобы увернуться от фонтана черноты, который он изрыгнул.

– Ах, ты, грязный ублюдок… – зарычал я и, кажется, собирался нанести ему еще один дикий удар. Однако кто-то схватил меня за руку, я обернулся и оказался лицом к лицу с Джипом. И только тогда ко мне стала возвращаться память.

– Нет, – устало сказал Джип. – Не подходи к нему. Это была не атака. Он больше не станет нападать.

– Но…

– Никаких «но». Ты разбил его. Ты встретил его здесь, на Спирали, где он получил всю свою силу, и выпустил из него кишки. Ты победил его, заклинание на заклинание…

Я смущенно покачал головой:

– Заклинания?.. Все было совсем не так. Я ведь не пользовался никакой магией. Что-то происходило здесь, но я… я это не контролировал. Он заставил меня думать, что мы… просто говорили о делах, и так до самого конца. В моем офисе… просто препирались по поводу сделки…

– Твои знания. Твоя магия. О, сила, что стояла за ними, была, конечно… чья-то еще. Но ее использование, воля – это было твое, целиком и полностью. Тебе приходилось делать шаги. Дон Педро, он, наверное, увидел, что случилось, подумал, что ты слабое звено в товариществе, что в этом мире он сможет побить тебя. Вот так ты это и увидел, но ты обернул это против него. И, по-моему, то, что делал там, ты делал и здесь. Не важно, как ты победил его – ты победил, и только это идет в счет. Ты разгромил его власть, разбил его тело. А сейчас он попытался спастись от тебя. Сбежать.

– Сбежать? Но он…

– Во времени. Он удрал из этого более широкого мира, где был побежден. Бежал куда глаза гладят! Помнишь, я говорил, что некоторые люди просто ломаются и бросаются прочь, когда Спираль становится слишком непереносимой для них, – бегут назад, в тот момент, когда впервые ступили на нее? И смотри, куда его это привело. Назад, на ложе его болезни. Он умирает от vomito negro – желтой лихорадки. Как и должен был с самого начала.

И, глядя на извивающуюся фигуру своего врага, я увидел, что в нем что-то неуловимо изменилось, что белые камни позади него действительно приняли форму, напоминавшую высокие оштукатуренные стены, а судорожное пламя умирающего костра отбрасывало на них отблески, похожие на свет мигающей лампы – или на образ лихорадки, сжигающей больного человека. Богатые одежды, которые сжимали и рвали его руки в горячечной агонии, расстилались вышитыми покрывалами, а испещренный пятнами алтарный камень напоминал грязные простыни величественного ложа больного. Тошнота подступила мне к горлу и неожиданная страшная жалость, я мог только стоять, не говоря ни слова.

– Ты не прав только в одном, мастер штурман, – негромко сказала Молл. – Да, у него желтая лихорадка. Но не это убивает его. Видишь почерневший и распухший язык, он почти душит его! Слишком много мне приходилось видеть, как люди умирали именно так. Беспомощный в своем плачевном состояния, он не может ухаживать за собой, и нет у него никого, кто любил бы его настолько, чтобы рискнуть приблизиться. Чем подхватить заразу, они скорее позволят ему умереть самой жалкой смертью – от жажды.

Последовавшее за ее словами короткое молчание нарушил еще один голос:

– Что ж! Надеюсь, он получает от этого удовольствие, маленький мерзавец! Я бы сказала, что это как раз соответствует его представлениям о том, как следует развлекаться, а вы? – Рот Клэр сурово сжался, когда она созерцала извивающуюся фигуру. – Ох, не смотрите так возмущенно! Когда они приковали меня в этой его темнице, с клеткой, костями и всем прочим, они смеялись, эти Волки. А потом они унесли лампу. Так что у меня было несколько часов, чтобы поразмышлять о том, какого рода забавы он любит.

– Держу пари, что так оно и было, – сочувственно произнес Джип. – Но с этим покончено. И, судя по его виду, с ним тоже.

И однако он снова ошибся. Сотрясаясь в последних судорогах горячки. Дон Педро пронзительно вскрикнул и сел, хватаясь за рану на голове, его пальцы скребли в агонии, разрывая, как когти, саму плоть. Пока неожиданно она не лопнула, потом соскользнула и опала, бледное лицо обвисло, как мятая тряпка…

Крови не было. Под плотью не обнажилась белая кость. Черепа тоже не было. И вообще не было ничего, кроме силуэта, формы, оболочки той самой твердой черноты, что лежала за его глазами, и эта чернота сияла в свете костра, как самый черный из опалов.

Несколько Волков, караибов и других почитателей культа, кто еще не был повержен и не убежал с поля, бросили на нее единственный взгляд. А потом, издав хором страшный воющий крик, повернулись и бросились бежать, спотыкаясь о камни, налетая на деревья, топча друг друга в последнем паническом бегстве, когда рука, державшая их, опустилась и они увидели тайный источник ее силы. Я увидел единственного аколита, оставшегося из десятков, бывших там – высокого мулата, который пятился, вцепившись пальцами в свое засыпанное золой одеяние. А потом он прижал руки к глазам и с криком бросился во все еще пылавший костер. Плоть полностью соскользнула с фигуры, которая, шатаясь, выпрямилась передо мной, сбрасывая лохмотья, а потом упала вместе с остатками платья.

Но там, где она только что была, встало нечто. Странная штука – скелетообразный сияющий силуэт, черный на фоне прыгающего огня – глянцевитый хитиновый щиток жука, трясущаяся, с тонкими, как у насекомого, конечностями, пародия на человека. Она стояла, слегка покачиваясь, – на голову выше меня, гораздо выше Дона Педро. Она действительно вытягивала и распрямляла свои искривленные паукообразные конечности, словно они слишком долго находились в согнутом положении, словно ей надо было накачать в них кровь после того, как прорвалась оболочка куколки в новом рождении. И как новорожденный, фигура качала из стороны в сторону ониксовым черепом, заменявшим ей голову, и издавала неуверенные чирикающие звуки, как будто робко и тревожно оглядывала то, что могло оказаться враждебным миром.

Фигура выглядела гротескной, ужасной, противной, однако ни в коем случае не угрожающей. Вид у нее был почти жалобный, когда я стал кружить вокруг нее с мечом наготове, схватив с алтаря горящую головню. Я приблизился, и она, защищаясь, согнула руки, запищала, заверещала и попятилась широкими неуверенными шагами. Оно выглядело таким несчастным, это страшилище, лишенное всех своих атрибутов, что мне стало почти весело. Я не смог удержаться. Я расхохотался громким, сочным смехом, от всей души, смехом, который прозвучал в воздухе, как гром над головой. Рядом я услышал, как расхохоталась Молл, так же, как смеялась тогда в замке. Ее высокий чистый смех смешался с моим, и вдвоем мы потрясли небеса, словно с покрытого тучами Олимпа раздался смех богов.

Джип смеялся; я видел это, хотя и не слышал его. Клэр, пошатываясь, подошла к нам, осторожно выбирая дорогу по каменистой земле, и беспомощно повисла на наших плечах, согнувшись пополам от смеха. Пирс бросил окровавленный топор и гоготал до тех пор, пока его физиономия не побагровела, а с ним и все оставшиеся в живых члены команды – они насмешничали, показывали пальцами, гримасничали и делали грубые жесты в сторону дрожащей фигуры, прыгавшей перед нами то на одной ноге, то на другой. Хэндз-оружейник хихикал, показывал пальцем и плевался, и даже Ле Стриж, стоявший сложив руки на своем грязном пальто, улыбнулся ледяной улыбкой и фыркнул. Наконец, не ради того, чтобы напасть, а просто чтобы прогнать страшилище, я поднял головню и бросил в него. Она отскочила от черного черепа, издав всего лишь музыкальный звон, не причинив никакого вреда; но темная фигура в панике пронзительно заверещала и, развернувшись, помчалась прочь в темноту огромными прыжками длинных ног; она тут же совершенно растворилась в ночи, в моросящем дожде.

Наш смех преследовал ее, но в конце концов замер. Великое молчание воцарилось над этим полем с его ужасным урожаем сожженных тел, разбросанных повсюду, тлевших и начинавших дымиться, как только их касался мягкий дождь. Я медленно заткнул меч за пояс. Пнул ногой лежавшие вокруг бутылки с ромом, но большинство из них были разбиты или пролились. Джип поднял одну полную и даже неоткупоренную и протянул мне. Я посмотрел на молчаливые барабаны, лежавшие в развороченном туннеле, перевернутые и разбитые, с изрезанными расписными шкурами, и когда я направился к ним, я запутался в одеянии ярко-красного цвета, порванном и брошенном. Я поднял его, обернул вокруг плеча и завязал вокруг талии наподобие пояса. Рядом с барабанами я поднял ОГАН – железный гонг и молоток, которым в него били. Ударил однажды, просто ради эксперимента, выбивая более спокойный, веселый ритм, чем тот, что играли на нем прежде, а потом на минуту прервался, поднес к губам бутылку с ромом, вытащил зубами пробку и выплюнул ее на алтарь. Сделал огромный глоток и почувствовал, как сладкий ароматный огонь полился по моему горлу. Затем я сделал глубокий вдох и снова стал выбивать тот же ритм – и стал плясать, поднимая ноги. Танец воина, одновременно радостный и суровый, благородный танец. Я щелкнул пальцами, и гром выбил гулкий медленный раскат. Я повернулся к Молл, взял ее за руку, и она стала плясать со мной, и мы вместе закружились под стук дождя. Джип танцевал с Клэр, женщины и мужчины из экипажа – в одном качающемся ряду, и наши глаза смеялись, встречаясь друг с другом, в буйной радости освобождения. Во мне поднялась всеохватывающая радость, такое богатство чувств, какого я прежде никогда не испытывал. В этот час моего триумфа мир – даже более широкий мир, Спираль и все миры внутри ее – показался слишком маленьким для моих объятий, для огромной бесконечной любви, которую я мог дать. И пока гром и железо играли, мы медленно уплывали от этого места пустоты и разрушения к краю леса.