Жизнь зовет. Честное комсомольское - Кузнецова (Маркова) Агния Александровна - Страница 15

Комбайн на мгновение стихает, и Ваня пользуется наступившим затишьем:

— Он — как командир на фронте. У него и слова военные…

Павел понимает, о ком говорит Ваня.

Глубокой ночью комбайн останавливается у костра. Эдуард с тетей Дашей вытаскивают на кабины автомобиля кастрюлю с горячим супом, чайник, чашки и хлеб.

Тепло от костра, от горячей еды разливается по телу. Сейчас особенно чувствуется, как болят руки в плечах. Пора лечь спать.

Ваня поел и уже крепко спит у костра, на разостланном мешке.

Тетя Даша садится в кабину автомобиля с большой корзиной, наполненной пустой посудой.

— Ты бы тоже, парень, вздремнул часок, — говорит Павлу дядя Федя маленький, прикуривая от угля.

Павел не отвечает на слова дяди Феди — он тихо, понизив голос, спрашивает:

— Дядя Федя, а почему у председателя протезы? Почему вы сказали, что у него надо учиться жизнь за горло брать, когда она не дается?

Дядя Федя щурит глаза, словно вспоминает что-то или вглядывается в далекое прошлое. Потом не спеша рассказывает:

— С Василием Ильичом я весь фронт вместе прошел. Он командиром был, а я — рядовым. Попали мы в окружение. Страх вспомнить, сколько народу полегло! — Дядя Федя снимает шапку, проводит рукой по волосам, за тем ли, чтобы поправить их, или почтить память погибших товарищей. — Страх вспомнить! — повторяет он. — Ночь вот такая же осенняя, ветреная… Любили бойцы его за простоту, заботу, справедливость. Веселый всегда на людях был. А знали мы — о семье сильно кручинился. Жена у него в Галиче оставалась с двумя ребятишками. Человек он самостоятельный. Другие, знаешь, и забывают о семье и по пути другие семьи заводят, а он тосковал, писем все ждал, заботился. Часто, бывало, говорил он нам: «Ничего, ребята, терпите. Трудно, тяжко сейчас, а придет время — врага победим, жизнь-то какая будет! Еще краше покажется. Вернемся домой, с родными встретимся…» И весь, бывало, загорится, будто бы уже перешагнул порог родного дома и с радостными возгласами бросились к нему жена и ребятишки…

Он долго молчит. Красный отсвет костра падает на его лицо, и оно кажется совсем другим — строгим, задумчивым.

Павел подбрасывает в костер березовые поленья. С тихим потрескиванием занимается сначала береста, свертывается трубочками, потом загораются все поленья. Около костра становится жарко.

В памяти дяди Феди встает черная осенняя ночь. Лиц не видно, только темные силуэты. Стоны, выстрелы… Их ведет мальчик в старом, подпоясанном красноармейским ремнем пальтишке. Отряд уходит неслышно, по одному, по приказу командира, мысленно навсегда прощаясь с ним. Командир остается один, беспрерывно отстреливаясь и бросая гранаты. На рассвете кольцо врагов сжимается, и они с изумлением видят одного человека. Он бросает в толпу врагов гранату и кидается к ним, чтобы тоже погибнуть. Но последняя граната не взорвалась. Враги издеваются до утра над командиром. А утром отступают под шквальным огнем, не успев захватить пленного. Его подбирают товарищи, бесчувственного, безрукого, истекающего кровью. Приходит наконец день, о котором мечтали с первого часа войны миллионы людей. Где-то звучит последний выстрел, и наступает долгожданный мир.

— И он пришел, тот час, которого так ждал Василий Ильич, — говорит дядя Федя. — Он перешагнул порог родного дома. Но к нему не кинулись — от него отшатнулись. Его, без рук, не приняли в семью!

— Что?!. Не приняли? — Павел в волнении встает.

Уже давно сидит на мешке Ваня, не спуская глаз с дяди Феди маленького.

— Не приняли! Невероятно! — тихо говорит он.

Да, парни, не приняли. И так бывает. Редко, по бывает. Другой бы от такого горя запил или по вагонам за милостыней пошел, а то бы и руки на себя наложил. Да не таков наш командир. Написал он тогда в правительство просьбу, чтобы отправили его куда-нибудь на край государства и дали дело самое трудное. Вот и направили его в Сибирь, председателем самого отсталого колхоза. А теперь вы сами видите — какой колхоз у нас.

— Ну, и что теперь? — спрашивает Павел.

— Теперь он знатный человек — Герой Социалистического Труда, — говорит дядя Федя маленький. — Он всех на ноги поднял, всех растормошил.

Павел слушает дядю Федю маленького, боясь упустить хоть одно слово. Ему хочется спросить комбайнера, а успокоился ли после всех несчастий Василий Ильич. Но дядя Федя говорит об этом сам:

— Такое ему пережить пришлось… Да и сейчас нелегко бывает. А только не любит он копаться в себе. Цель у него большая: добиться хорошей жизни всем людям. А когда о других думаешь, с людьми за счастье бороться, сам счастливым становишься, личное горе на второй план уходит.

На дорогу выплывает свет фар. Слышится тихий шум легковой машины.

— Едет! Не до сна ему теперь! — вглядывается в темноту дядя Федя маленький.

Машина сворачивает с тракта, останавливается на поле. К костру широкими шагами подходит председатель.

— Доброй ночи! — зычно говорит он и посмеивается такому необычному приветствию. — Доброй ночи!

Павел и Ваня встают.

— Вы садитесь вот сюда, — говорит Ваня, расправляя сбившийся мешок.

— Посижу, ребята, посижу!

Василий Ильич садится у костра. Пламя освещает его танкистский поношенный шлем, темные усталые глаза. С дядей Федей маленьким он закуривает, неловко держа в руке папиросу.

А мальчики даже не смеют сесть в его присутствии. Они стоят у костра, вытянув руки вдоль тела.

— Кипит работа в эту ночь. Здорово двинули! Еще бы дня два постояла погода… — говорит председатель. — Ну, как у вас?

Дядя Федя маленький приподнимается на колени.

— Да к утру этот массив одолеем! — горячо говорит он и подробно рассказывает председателю о работе своего агрегата за ночь. Потом встает, бросает в костер недокуренную папиросу: — Пора! Отдохнули малость — и за работу.

— Ну как, выдержите? — обращается председатель к Ване и Павлу.

— Выдержим! — отвечают ребята, и кажется им, что они еще неделю могут работать без сна и без отдыха.

— Завтра день отдыхайте, — говорит им председатель. — Взамен направим ваших же товарищей.

— Нет, мы как и дяди Феди, — упрямо возражает Павел.

Председатель молчит некоторое время, а затем говорит:

— Ну, это уж как дядя Федя разрешит.

Он отходит от костра и сразу же исчезает во тьме. Только по зажегшимся фарам видно, что машина его по ухабистому полю выходит на тракт.

И снова в ночи с громким гулом идет комбайн по просторам полей, взад и вперед, взад и вперед, и с каждым заходом поле становится все уже и уже.

— Интересно было бы, — мечтательно, вполголоса говорит сам себе Ваня, — подняться сейчас на самолете над колхозным полем да посмотреть, как дрожит на колосьях рыжий свет фар комбайнов и тракторов, а по дорогам бегут светлые полосы, освещая путь машинам, нагруженным зерном, и как звездами меркнут и загораются костры, прорезая черную мглу ночи…

Мысленно он следит за «Победой» председателя. Василий Ильич сидит усталый, измученный бессонной ночью, откинувшись на спинку сиденья, весь кожаный, с кожаными руками. Жаль, опять невозможно поговорить с Павлом.

И Павлу жаль, что он отделен от Вани железной решеткой соломокопнителя, горой соломы да темной ночью. Но не красота ночных полей, которые можно увидеть с высоты, занимает Павла, не следит он мысленным взором и за тем, куда теперь мчит в «Победе» председатель. Ему хочется понять мысли председателя. Теперь вот Василий Ильич бодр, силен, полезен государству, а ведь страдал он и мучился не меньше Павла, но не растерялся, не утратил радости в жизни, уверенности, надежды на дружбу.

Павел требовательно спрашивает себя:

«Имеешь ли ты право на радость и дружбу? Пережив столько несчастий, можешь ли ты быть бодрым, смелым, полезным Родине?»

И отвечает:

«Да, имею право на радость и дружбу. Могу и обязан быть полезным Родине. Разве хотел я лишить жизни своего лучшего друга? Выстрел на острове был случайным. Так пусть же в сердце моем останется только вечная боль и скорбь за смерть друга, вечная память о нем, но вину надо снять с себя. Снять немедленно, пока не поздно».