В объятиях принцессы - Грей Джулиана - Страница 18

– Ваши предпочтения никого не интересуют. Вы должны в первую очередь быть преданы мне и этому дому. За это я вам щедро плачу.

– Преданность не продается и не покупается, лорд Сомертон.

Сомертон громко засмеялся.

– Как же вы наивны, мистер Маркем! Уверяю вас, преданность можно купить. Я делал это неоднократно.

– Простите, сэр, но это не совсем так. Вы правите с помощью подкупа и страха. Преданность, которую вы требуете и уверены, что купили ее, – это преданность не лично вам, а вашим деньгам. Возможно, у того или иного человека просто нет другого выхода, и он вынужден хранить вам преданность, повинуясь инстинкту самосохранения.

Граф стиснул ручку так сильно, что побелели пальцы, и холодно изрек:

– Какая разница, если результат тот же самый?

– Разница огромная. Если вдруг вы лишитесь денег или возможности вселять страх, вас тотчас предадут.

Влажный язычок проклятой дворняги принялся ритмично лизать лодыжку графа. Он хотел отшвырнуть ее, дать понять, что он, высокородный граф Сомертон, не нуждается в привязанности – ни человека, ни собаки. Но продолжал сидеть неподвижно, чувствуя тепло собачьего тельца и влагу маленького язычка.

– Тогда будем надеяться, мистер Маркем, – сказал он очень тихо, опасаясь, что голос дрогнет, – что я никогда не лишусь ни того, ни другого.

Маркем взял ручку, обмакнул ее в чернила и приготовился писать.

– Наверное, это было дерзко с моей стороны, – сказал он.

Сомертон прочистил горло. Какого дьявола он ведет пустые разговоры с несносным мальчишкой?

– Я предпочитаю не обращать внимания на вашу дерзость, тем более сейчас, когда у меня есть для вас весьма деликатное задание.

– Что я должен сделать, ваша милость? – Маркем поднял голову.

– Я хочу, чтобы вы обыскали спальню моей жены и нашли доказательства ее связи с лордом Пенхэллоу.

– Что? – удивилась Луиза.

– Подробности не имеют значения. Подозрения зародились у меня уже очень давно, и сегодня утром я получил сообщение, которое их подтвердило. – Граф опустил руку в карман и нащупал сложенный листок бумаги.

– Вы сошли с ума! Леди Сомертон ни в чем не виновата!

При словах «не виновата» Сомертон вынул руку из кармана и изо всех сил грохнул кулаком по столешнице из благородного красного дерева – листок все еще был зажат в кулаке.

– Неправда!

– Могу поспорить на что угодно.

– И проиграете.

Маркем аккуратно положил ручку. За окном уже сгустилась ночь, и тяжелые зеленые шторы давно были раздвинуты. В камине весело потрескивали угли, но в комнате было прохладно, и Маркем никак не мог согреться – кончик его носа оставался красным. Но глаза были, как всегда, большими, теплыми и лучились состраданием.

– Сэр, ваша ревность является совершенно необоснованной.

– Она имеет под собой вполне весомые основания.

– Она только уничтожит остатки счастья – ее и вашего. Почему бы вам просто не поговорить с ней? Достаточно обычного любящего жеста…

Кулак снова с грохотом опустился на столешницу.

– Вы забываетесь, Маркем!

– Только потому, что мне больно видеть вас несчастным.

В комнате стало тихо и пусто. Не осталось даже воздуха, чтобы дышать. Графу хотелось сорвать галстук и вышвырнуть его в окно, возможно, даже выброситься туда самому – ведь там есть воздух, которым можно наполнить легкие. Неужели ему не дадут хотя бы немного воздуха?

Он вскочил и вцепился руками в край стола. Удивленный Куинси с визгом отпрыгнул в сторону. Сомертон открыл рот и, к немалому облегчению, почувствовал, что снова может дышать.

– Мы уклонились от темы, мистер Маркем. Вот что получается, когда подчиненным даешь свободу.

– Но я не могу безучастно смотреть, как вы…

– Можете, мистер Маркем. Ваша обязанность – и я вам за это хорошо плачу – выполнять мои приказы, не обсуждая их. Сейчас я вам приказываю обыскать комнату моей жены. Вы должны найти доказательства ее преступной связи с лордом Роналдом Пенхэллоу, братом герцога Уоллингфорда, внуком герцога Олимпии, дьявол их всех побери. А ваше мнение по этому поводу держите при себе. Вам ясно?

Маркем тоже встал и устремил на своего работодателя взгляд, полный открытого вызова.

– Сэр, я не могу согласиться на такое откровенное нарушение…

– Тогда я вас уволю, Маркем. Немедленно. Выброшу на улицу без выходного пособия и рекомендаций. – Его голос был внушительным, но тихим. Он больше не кричал. Самоконтроль – непременное качество успешного лидера.

– Сэр… – Маркем выглядел потрясенным.

– Надеюсь, в доме вашей старой тетушки в Баттерси найдется свободная комната? – Нельзя не отметить, что это был удачный ход.

При упоминании о тетушке Маркем нахмурился. Он казался очень одиноким, уязвимым, беззащитным. Узкие плечи немного ссутулились, а пальцы так сильно вжались в стол, что их кончики побелели.

Все эти детали Сомертон отметил с небывалой гордостью. Похоже, до мальчишки, наконец, дошло, кто тут главный.

– Итак, мистер Маркем, выбор за вами. Потом не говорите, что я вас принудил.

На лице Маркема никогда не было деревенского румянца, но теперь он казался бледным как бумага.

– Я сделаю это, сэр, но лишь для того, чтобы очистить имя ее светлости от подозрений, – тихо сказал он. – Я докажу, что вы ошибаетесь. Но вы должны обещать, что если я ничего не найду, вопрос будет закрыт навсегда.

Сомертон обошел стол и приблизился к юноше. Тот стоял гордо выпрямившись, расправив худые плечи, – подбородок вздернут, руки за спиной. Граф не мог не восхититься его благородной, можно сказать, величественной осанкой. Слегка расслабившись, он присел на край стола.

– Мой дорогой мистер Маркем, о большем я вас не прошу.

Луиза дождалась половины десятого, когда дверь закрылась за отправившимися на прогулку леди Сомертон и ее сыном.

Она помедлила на лестничной площадке и выглянула в окно – надо было убедиться, что они действительно ушли. Они являли собой удивительно трогательную картину – мать и дитя, бредущие, взявшись за руки, по пустому саду. Няня лорда Килдрейка шла немного позади, словно нежеланная компаньонка. Собственно говоря, ее положение на самом деле было таким. Бедная женщина почти все время проводила в одиночестве в своей комнате – читала романы и по вечерам пила джин. (Последнюю информацию ей сообщила горничная Тесс, с которой Луиза успела подружиться.)

Наконец три фигуры вышли за черные кованые ворота и вскоре скрылись из виду. Только тогда Луиза повернулась к выкрашенной белой краской двери детской.

Маленький ключик оттягивал карман. Луиза чувствовала себя преступницей, когда просила миссис Плам снять его с большой связки. Ей необходимо выполнить важное поручение его милости, сказала она, избегая презрительного взгляда экономки, неприкрытой враждебности на ее физиономии. С нарочитой медлительностью женщина сняла с крючка связку, перебрала ключи, выбрала нужный и протянула ей. «Большое спасибо», – сказала Луиза, но вместо того чтобы ответить с обычной приветливостью, миссис Плам буркнула, что ключ необходимо как можно быстрее вернуть, и удалилась.

Что ж, экономку нельзя винить. Все домочадцы обожали леди Сомертон. Даже чопорный дворецкий относился к ней с неприкрытой симпатией, хотя понимал, что тем самым подвергает сомнению свою преданность хозяину.

Луиза вздохнула, достала из кармана ключ и открыла дверь.

Окна комнаты, где юный лорд Килдрейк играл днем, выходили на юг. В ней было светло и тихо, все игрушки убраны. В самом центре – на толстом ковре – стоял стол, за которым Филипп занимался. Он уже умел бегло читать, обожал рассказы о солдатах и лошадях, но разговаривал не очень хорошо, потому что не выговаривал некоторые буквы и из-за этого неправильно произносил слова. Декабрь и январь все семейство провело в графском поместье в Нортгемптоншире, где Филипп обучался искусству верховой езды в компании симпатичного молодого грума по имени Дик, а лорд Сомертон регулярно охотился до самого дня рождественских подарков, знаменующего конец сезона. Луиза не присоединялась ни к отцу, ни к сыну. Она опасалась выставлять напоказ, что неизбежно при езде верхом, свои слишком женственные ноги в сапогах и обтягивающих бриджах.