На лобном месте. Литература нравственного сопротивления. 1946-1986 - Свирский Григорий Цезаревич - Страница 114

Конфуз был велик: в следующем номере «Континента» появилась передовая, подписанная всей редколлегией и авторским «костяком» журнала:

«…мы — русские интеллигенты, с чувством горечи и покаяния обязаны взять на себя вину за все тяжкие грехи, совершенные именем России по отношению к Польше… все это несмываемые меты нашей общенациональной вины (выделено в передовой. — Г. С.), загладить которую — наш исторический долг и обязанность».

Горечь и покаяние были столь глубоки, что в очередном, шестом, номере к покаявшимся присоединился и Александр Солженицын:

«…Мы с вами знаем, что коммунизм не есть чье-либо национальное изобретение, но — органическая гангрена, заливающая все человечество… Наученные муками, не дадим нашим национальным болям превзойти сознание нашего единства!»

Итак, была допущена грубая ошибка. Она исправлена. Более ничто не помутит сознания…

Увы! В том же самом номере национального прозрения (с него, по заявлению В. Максимова, и начался по сути настоящий «Континент») журнал сердито корит на этот раз уже не единокровных поляков, а единокровных братьев.

Подумать только, чего захотели «братья по крови»: полной — украинцев, опубликовавших здесь «Хронику украинского сопротивления» независимости Украины! Да еще сетуют на то, что все деятели русского движения сопротивления «деликатно этот вопрос обходили…» И даже те, кто «с развязанными руками находится на Западе».

«Континент» выговаривает украинцам, едва сдерживая праведный гнев старшего брата: «…необходимо избрать совсем иную тональность разговора». Не вступать «в многовековые распри». «В это трагическое время, когда все, весь мир оказался перед смертельной угрозой…» и т. д. и пр. «Протянем же друг другу руку». Будем «искать путей» к единству.

А о праве Украины на независимость — ни слова. Даже в эмигрантских, паутинного веса, прожектах…

Третьего решения нет. Либо борьба за права человека. Либо — «единая и неделимая…», в которой «свободным» республикам разрешается пристраивать рядышком с флагом Державы еще и свой, декоративный.

Александр Солженицын разъясняет недвусмысленно. В том же обращении о национальных болях, которым хорошо бы не дать «превзойти сознание».

«Тесные братья», как очевидно, здесь для счета. Мысль о другом. Не называйте, Бога ради, советских — русскими. Русские-то тут при чем? От «мирового коммунизма» (по официозно-советской интерпретации «от мирового сионизма и империализма») кто пострадал «раньше всех, дольше всех…»?

Тут-то и обнаружилось: на «Континенте» та же самая великорусская советская шапочка, только вывернутая наизнанку?..

Я считал глубоко аморальным постоянное взвешивание идеологами «Континента» на своих ладонях, чья беда тяжелее, чья боль глубже, а потери — невосполнимее. Кто выстрадал свою независимость, а кому — ни-ни! Достаточно пообещать братскую руку…

Крымско-татарский народ, уничтоженный только при транспортировке наполовину (погибло 48 %), а затем лишенный родины, пострадал как народ менее?

Крошечному кавказскому народу — месхам, выбитому и развеянному по Сибири и казахским степям, — легче?

Около сорока лет воевали за свою независимость курды. Сталин их высылал, как крымских татар. Брежнев снабжал оружием, а затем, когда выяснилось, что их горные районы нефтеносны, — предал. Уступил Ираку, который вырезает курдов целыми селениями.

Преданные всеми курды страдали как народ меньше? Не столь долго и не столь глубоко?

Не усмехнулся бы и тут великий Орвелл, услышь он, что все народы равны, но некоторые равнее других.

Забыли снять шапочку, господа идеологи? С изнанки она столь же непривлекательна.

Приезд на Запад Виктора Некрасова и Андрея Амальрика, освобождение Владимира Буковского и других героев сопротивления, бескомпромиссных противников национализма, привели, в конце концов, к полному развенчанию на Западе кровавых миражей великорусского «первородства», и парадоксальной смычки на журнальных страницах его противоположных направлений.

И Андрей Сахаров, и Виктор Некрасов, и Андрей Амальрик, и Владимир Буковский уже оказали, не могли не оказать, своего влияния… В номере девятом «Континента» и Татьяна Ходорович, человек глубоко религиозный, и ее оппонент Леонид Плющ, оставшийся марксистом, с одинаковым отвращением относятся к «этической» установке советской Москвы: убийству в человеке человеческого…

Я почти физически ощущал, с каким трудом делал свои первые шаги «Континент», вытягивая ноги из засасывающих липких трясин вековой идеологии, подновленной лишь на словах: «первый среди равных…» С каким трудом разрушал стены духовной тюрьмы, которую почти каждый из советских эмигрантов, не ведая о том, унес с собой. В себе.

Я верил в будущее «Континента», хотя, право, была невыносима грация гоголевского Собакевича, с которой журнал двинулся в путь. Наступит брату-славянину на ногу, начинает извиняться, а в это время еще двоим ноги отдавит.

Заслуживала ли «походка Собакевича» столь пристального рассмотрения?

Заслуживала! Хотя, казалось бы, на первый взгляд, все это буря в стакане воды. Даже не в стакане, а в бумажном стаканчике.

К этой буре чутко прислушивалась думающая Россия, отравленная всеми социальными ядами.

Направленность современного националистического психоза «истинно-русских» в СССР замечена и на Западе. Еще в 1972 году главный редактор «Вестника РСХД» Никита Струве писал: «…Национальное самосознание необходимо для возрождения, но всякое соскальзывание на национализм, а тем более, — шовинизм грозит горшей бедой: на этой почве возможна (и даже намечается уже) смычка с государственным аппаратом. Национал-большевизм — одна из самых грозных опасностей завтрашнего дня».

Русского человека во всех национальных республиках связывали с Москвой. С неволей. С дороговизной. С бесхлебьем: у национализма свои просеки и точки отсчета…

Офицер пограничных войск, старый врач, проживший в Средней Азии почти всю жизнь, подробно рассказал мне, как менялось отношение к русским.

Чем была некогда русская погранзастава для дальнего аула? Спасением. Там был врач. И молодые ребята, которые мчались на помощь в случае горных обвалов или наводнений. Тем более при появлении из-за кордона охотников до чужих отар…

Бесчисленны гримасы русификации и — недоверия к нерусским. Кто о них не знает?! Недоверие к националам принимало порой такие формы, что даже меня оторопь брала, хоть чего не приходилось видеть.

Представьте себе длинный и узкий коридор из колючей проволоки, ржавой, красной. Оплетенный «колючкой» и сверху. Нечто вроде решетчатой «трубы» для диких зверей на пути к цирковой арене, зарешеченной в свою очередь.

Такая «труба» из ржавой колючки тянулась от таджикского аула до пограничной реки, откуда крестьяне испокон веку черпали воду. Приближаться к реке жители аула могли только по «трубе». Внутри нее.

Чтоб не сбежали. Из родного аула.

Конвойный закон: «Шаг вправо, шаг влево…» здесь, как видим, материализовали. Для облегчения.

— Иначе с ними нельзя, — сказал мне полковник, начальник отряда. — Как волка ни корми… Тут был случай…

Республики осознали «волчье» отношение. Ненависть к чужим клокотала и там, где ее никогда не было.

Никто не сомневался в чистоте помыслов авторов «Континента» — диссидента. Одного хотелось бы: чтоб додумывали они свои мысли до конца. Бесстрашно. Не позволяли «национальной боли превзойти сознание…» Не роняли бы вдруг фразы, которые подхватывает ненависть во всех углах земли.