Любви тернистый путь - Райт Синтия - Страница 37

У высокого окна висела одна из знаменитых лакированных под японский стиль клеток. В ней красовались три белоснежные птицы, с тоской глядящие на солнечное синее небо. Присцилла в расслабленной позе сидела между окнами и кроватью на покрытой синей и серебряной парчой кушетке.

Миген каким-то образом удавалось игнорировать бывшую подругу. Ей хотелось поскорее удалиться, пока Энн Бингхэм не вздумалось продолжить обсуждение, почему простую служанку пользовал самый известный врач в городе.

Пока Миген разливала шоколад, Энн проницательно смотрела на нее, словно старалась запомнить каждую подробность лица и фигуры странной горничной. Разговор, однако, вертелся лишь вокруг самых обычных любезностей, и вскоре Миген, присев перед обеими дамами в реверансе, со вздохом облегчения покинула их.

С полным ртом крема Присцилла заметила, что на этот раз пирожные не так свежи, как обычно. Энн никак на это не отреагировала, ее большие глаза продолжали напряженно смотреть на только что закрывшуюся за Миген дверь. Присцилла попыталась вернуться к прежней теме:

— Полагаю, что кондитер сейчас занят приготовлением пирожных к сегодняшнему вечеру… Но это совсем не важно. Осмелюсь ли я спросить, что отвлекает вас от завтрака?

— Если честно, то меня интересует ваша миниатюрная горничная. Она выглядит довольно.., необычной.

— Да, — нехотя согласилась Присцилла.

— Откуда она родом? Как давно эта Саут ваша личная камеристка? — стала забрасывать ее вопросами Энн.

— А в чем дело?.. — Кровь прилила к лицу Присциллы, пока она перебирала в уме возможные варианты ответов, ведь Энн было трудно провести.

— В ней что-то необычное" Ведь так? Я, милая Присцилла, настойчиво прощу вас рассказать мне все начистоту. И пусть моя просьба вас не раздражает. В мире нет человека, которому можно было бы довериться больше, чем мне.

В известном смысле Присцилле стало бы легче, раскрой она Энн Бингхэм тайну затянувшегося маскарада. И, запинаясь, гостья все рассказала, не забыв подчеркнуть, что вдохновителем этого плана с самого начала была Миген.

— Она всегда была чуть-чуть шальной, — завершила Присцилла свое повествование пораженной и внимательно слушающей Энн. — Я никогда не понимала Миген по-настоящему, хотя мы всю жизнь были лучшими подругами. Я считала, что она уделяла своим забавам недопустимо много времени. Она носила бриджи, подобно мальчишке, и целыми днями скакала верхом. Должна признать, что сейчас мои слова, наверное, похожи на вымысел…

— О нет, я верю вам. Хотя должна признать, что Миген производит впечатление не совсем нормальной, коль скоро сама , отказалась от положения в бостонском обществе и пошла в служанки.

— Не могу с вами не согласиться! В тот день, когда Миген показала мне письмо поверенного, сообщившего, что ей следует поехать к своей тете, я сказала подруге, что в Бостоне у нее появится больше шансов найти удачную партию. Нужно только одно — начать вести себя как истинная леди! Правда, Миген всегда была упряма, даже при жизни своих родителей.

Я считала, что первоначально всю эту историю она задумала как шутку… Теперь держу пари, Миген изменила свое отношение к этому.

Легкая улыбка скривила губы Энн.

— Не сомневайтесь. Меня не удивит, если она откажется от придуманного ею фарса и уедет к своей тете.

— О, вы не знаете Миген. Она никогда не сдается и, возможно, удивит всех нас, придумав, как все повернуть в свою пользу. Мой брат говорит, что она, как котенок, который, падая, всегда приземляется на лапы.

Энн откусывала от пирожного, тщательно продумывая следующий вопрос.

— По-моему, Присцилла, это не правда. Я размышляла о том, — выражаясь, конечно, фигурально! — не считаете ли вы, будто Миген испытывает некий интерес к Лайону? Вы понимаете, о чем я?

— Признаюсь, я испытывала беспокойство в этом отношении, — легкомысленно ответила Присцилла. — Но теперь такие мысли меня оставили. Ведь Лайон знает, что Миген всего лишь горничная. Во-вторых, Миген никогда не проявляла сколько-нибудь серьезного интереса к мужчинам. Она даже не знает, с чего нужно начинать флирт. Нет, я не думаю, что это вообще ее заботит. И потом у меня впечатление, что мою подругу очаровал ваш кучер и трудностей он, по-видимому, не встречает. Странно, конечно, предполагать, что Миген Сэйерс, аристократка, владелица одной из крупнейших плантаций Виргинии, флиртует со слугой. Не сомневаюсь, что с этим буйным субъектом ей, может быть, и интереснее.

— Уверена, вы правы. Но в вашем рассказе прозвучала фамилия Сэйерс. Мне кажется, что я была знакома с ее родителями, по-моему, во Франции.

— Это, несомненно, так. Они там бывали Часто. — Присцилла обеспокоенно подалась вперед. — Вы обещаете, что никому о нашем разговоре не скажете ни словечка? Бедняжка Миген живет в постоянном страхе, что все может открыться и ее отошлют к старой тетке в Бостон. Я дала ей слово.

— И я, дорогая Присцилла, даю слово. Ничто не может вынудить меня раскрыть кому бы то ни было правду о прошлом Миген!

— Ты попадешь в затруднительное положение, если не сойдешь вниз до съезда гостей, — предупредила Миген. — Разве нельзя остановиться на какой-нибудь одной? Неужели тебе нужно перебрать все мушки?

Присцилла состроила милую гримаску. Ее изогнутые брови были подчернены жженым гвоздичным деревом, и создавалось впечатление, будто девушке понравилось ее отражение в зеркале. Что касается Миген, то ей лично казалось абсурдным красть брови, румянить губы и щеки. Но она знала, что любой ее совет Присцилла теперь пропускает мимо ушей.

— Я просто не могу сделать выбор между мушкой, изображающей страсть, — сказала она, укрепляя черную звездообразную накладку у левого глаза, — и мушкой, символизирующей кокетку. — Вторая сердцевидная накладка была прикреплена над верхней губой.

Слова «страсть» и «кокетка» Присцилла произнесла по-французски, что заставило Миген вздрогнуть и застыть при виде обеих мушек и утрированного грима.

— О, дорогая, оставь так, эффект будет просто неописуем! — Она с трудом выдавила из себя комплимент.

Присцилла сверкнула своей ярчайшей улыбкой, закрыла шкатулку с мушками и встала.

— Мне следует поспешить. Энн подчеркнула, сколь важна пунктуальность.

Миген разгладила складки на муаровом платье хозяйки, привела в порядок спускающиеся на плечи ее припудренные локоны и снова вымучила улыбку.

— Ну что же. Благодарю тебя, Миген, — произнесла Присцилла снисходительным тоном и выбежала из комнаты как раз в тот момент, когда внизу прогромыхал голос дворецкого Уикхэма:

— Сенатор Уильям Маклей!

Миген стала приводить в порядок будуар. Складывая валявшиеся повсюду нижнее белье, косметические средства, она пыталась не обращать внимания на доносящиеся снизу веселые голоса и взрывы смеха. На Миген снова накатилось ощущение тяжелого одиночества, перед ее мысленным взором встали образы Лайона и Присциллы — танцующих, улыбающихся, касающихся друг друга…

Горькие слезы наполнили фиалковые глаза Миген, заблестев на густых ресницах. Она открыла ящичек, чтобы достать носовой платок, и заметила там забытый хозяйкой веер.

Все знали, что Присцилла носит в волосах гребни с нарисованными на них миниатюрными портретами Вашингтона, а на ее веере изображено его поместье «Гора Верной». К вееру была прикреплена небольшая золотая цепочка, с помощью которой его можно было укреплять на корсаже.

Миген не сомневалась, что все эти «штучки» вполне отвечали вкусу Присциллы, но она также знала, что об отсутствии веера услышать в последующие дни придется прежде всего именно ей. Со вздохом Миген взяла веер и направилась к черной лестнице, и через несколько минут она уже притаилась в темноте холла перед ярко освещенной гостиной.

Уильям, Энн и Присцилла стояли у двери, здороваясь с гостями, о прибытии которых оповещал Уикхэм, а Смит и другие служанки принимали у визитеров верхнее платье.

Миген вспомнила, что она донельзя растрепанна. Все остальные слуги, находившиеся среди гостей, являли собой образцы накрахмаленных совершенств. Все слуги носили бингхэмовские ливреи, а прически девушек-служанок были тщательно припудрены. Ее же фартук был измазан румянами и жженым гвоздичным деревом, чепец на голове был как-то перекошен.