Морской волк. 3-я Трилогия (СИ) - Савин Владислав - Страница 150

Гауптман достал карту. Как называется эта деревня — Валле Фиоренте? Каменные дома, лепящиеся плотно друг к другу, за каменными же оградами. Против легковооруженного противника там можно было продержаться — но если у атакующих есть артиллерия или минометы, деревня станет одной большой ловушкой. В отличие от России, здесь было мало леса, но много камней. Это хорошо — негде прятаться партизанам.

Рота шла как положено — второй бронетранспортер сместился чуть влево, ствол его пулемета был повернут влево, следующий за ним — вправо, так же держа под контролем правую сторону дороги, и дальше так же, в шахматном порядке. Хотя так колонна занимала всю ширину деревенской улицы, в которую переходила дорога. Сбавить что ли скорость — чтобы ненароком не задавить кого-нибудь, или домашнюю скотину? Плевать — график движения прежде всего! А эти итальяшки должны быть благодарны, что мы пришли защитить их от вторжения русских дикарей (кем еще считать тех, кто не умеет строить у себя приличные дороги)?

Редкие прохожие шарахались в переулки, или прижимались к заборам, пропуская машины. Гауптману они были глубоко безразличны, как и эта деревня. Прикажут — будем охранять ее от партизан. Прикажут — сотрем с лица земли, вместе со всем населением. Как не раз было в России, и совсем недавно, во Франции. Гауптман был не эсэсовцем, а офицером вермахта — но должен же кто-то делать и грязную работу?

И тут он увидел, как ему показалось, гранату, летящую слева. Как тогда, на русской лесной дороге — и после той партизанской засады, из роты выжило одиннадцать человек. Граната пролетела над каской идиота с губной гармошкой, он еще не понял, продолжал играть — и ударила в бедро солдату напротив, который дремал, согнувшись на скамье у борта, он вскрикнул, проснулся. Тут только гауптман увидел, что это не граната, а всего лишь камень. Его охватила ярость, и желание отомстить — за ту секунду страха, что он испытал.

— Аларм! Партизанен!

Короткая пулеметная очередь со второго бронетранспотера. И крик — он побежал вон туда! Я в него попал!

Солдаты быстро спешились, занимая оборону. Пулеметчики готовы были открыть огонь. Но вооруженного противника не было — лишь жители деревни с испугом смотрели на чужаков. На земле лежал мальчишка, лет двенадцати — пуля попала ему в ногу, он плакал — как показалось гауптману, мерзко скулил, как щенок. Из «кюбеля» подбежал жандарм-итальянец — проводник и переводчик. Затем примчалась женщина с криком «Джузеппе! Мой Джузеппе!» — солдаты, оцепившие место происшествия, не пропустили ее, отпихнули прикладом. Наконец появились трое важных итальянцев — мэр, священник, жандарм. Гауптман вспомнил, как всего две недели назад, во французской деревне — забыл название, сколько их было, таких? — пришлось переворачивать все дома, разыскивая священника и мэра. Чтобы расстрелять их, как заложников, у стены деревенской церкви. А здесь они не прячутся сами пришли — ну, это же Италия, а не Франция, тут другие правила, пока!

Что там галдят эти итальяшки? Причем все одновременно? Требуют пропустить к этому щенку его мать, и еще вон того, деревенского доктора? А гаденыш смотрит даже не со страхом, со злостью! А если бы у него была граната? А если завтра она у него будет? Уверен, что его сейчас отдадут маме? И после все в этой деревне будут знать, что можно безнаказанно кинуть камень в немецкого солдата? Фельдфебель!

И гауптман сделал привычный жест, пальцем вниз. Ему нравилось это, чувствовать себя равным богу — решать, жить или умереть тому, кто перед ним. Правда, лучше это получалось перед строем — вот, стоят те, из кого надлежит, каждого десятого, а он смотрит, и чувствует их страх. Сам гауптман при этом никогда никого не убивал — зачем, если есть солдаты? Он же не какой-то мясник из СС! Завизжала женщина, первой понявшая, что сейчас будет, ее едва удерживали двое солдат. И что-то заорали итальяшки — но это уже не имело никакого значения. Это очень хорошо, что солдаты уже не однажды, и совсем недавно, участвовали в усмирении французских бунтовщиков, и отлично знали, что им делать. По команде фельдфебеля, тот самый рыжий унтер-офицер, начисто лишенный музыкального слуха, но мучивший губную гармошку, снял с плеча МР. Женщина заорала совсем истошно, остальные макаронники поддержали — и весь этот шум перекрыла короткая очередь. И вдруг стало тихо.

— Ты! — сказал гауптман, повернувшись к переводчику — скажи им, что вот этот, как его имя, расстрелян за непочтение к немецкой армии! И что если подобное повторится здесь, будет расстрелян каждый десятый! А при сопротивлении — все, и деревня будет сожжена! Германия, в лице ее доблестных солдат, не потерпит к себе ни малейшего неуважения! И пусть расходятся по домам. По машинам!

Да, это не Франция… Вместо того, чтобы радоваться, какой участи все они избежали? Может, собрать их в кучу, поставить на колени, и заставить кричать «хайль Гитлер»? И узнать, где дом семьи этого Джузеппе, чтобы спалить из огнемета? Нет, это все ж не Франция — подождем. Французы тоже ведь поначалу считались союзниками! И Достлер уж точно, не будет сдерживать усердие своих подчиненных! А все же одно хорошее дело сделано — жители этой деревни предупреждены, что будет за малейшую попытку к бунту!

Деревня осталась позади. В молчании — лишь женщина кричала что-то, долго и зло, пока ее голос не заглушило расстояние и рев моторов. Уже вечером гауптман из любопытства спросил у переводчика — узнав, что это были, как он и ожидал, всего лишь проклятия и призывы всех кар земных и небесных на головы его собственную, его солдат, и всех немцев вообще, презрительно пожал плечами, поскольку не верил в бога. Лишь подумал на минуту, впредь стоит ли расценивать подобное как «антинемецкую деятельность», ведь вреда никакого? Решил что стоит, поскольку налицо намерение — и если ему доведется быть в этой деревне, он эту женщину найдет, для справедливого наказания.

И с чистой совестью вычеркнул из памяти события этого дня.

Лондон

Англия праздновала победу. Впервые за всю войну удалось не просто высадить войска на континент, но и закрепиться там. Немцы были разбиты, понесли огромные потери — а несколько сотен взятых пленных самого жалкого вида, некоторых даже в бинтах, прогнали по лондонским улицам. После чего «этих проклятых гуннов» ждало не отлынивание за колючей проволокой, а работа — ведь Британия сейчас не настолько богатая страна, чтобы кормить бездельников. Работа, конечно, не на военных заводах, а на фермах — взамен взятых в армию мужчин.

Правда, возникла одна проблема, на которую тут же обратили внимание газеты и политики. Чтобы добрая старая Англия не голодала, еще в 1939 году была создана так называемая Женская Земельная армия, Лэнд-герлс, куда набирали, в дополнение к селянкам, городских жительниц — домохозяек, секретарш, горничных, парикмахерш, официанток и всех прочих, без кого могло обходиться военное производство — сначала в добровольном, а после в добровольно-принудительном порядке. Жили лэнд-герлс в особых домах-общежитиях, от нескольких десятков до сотни человек, имели свою униформу (которой, впрочем, не всем хватало — тогда ходили в своем), работали, как правило, без отпусков и выходных, получая 28 шиллингов в неделю (из которых половина сразу вычиталась за еду и проживание), и кроме работы на фермах и в полях были заняты еще на валке леса и распиле бревен — в общем, делали практически любую работу, которая встречалась за пределами городов. Причем помимо прикрепленных к фермам (и конечно же, все стремились, чтобы это было невдалеке от дома), существовали еще и мобильные бригады, которые перебрасывали в приказном порядке туда, где требовалась рабсила. Кто говорит про социалистические методы — ну да, вроде у советских было что-то подобное, однако же благодаря этому Британия не знала голода в эту войну — и кто-то сомневается, что цель оправдывает средства?