Врата изменников - Перри Энн - Страница 46

Миссис Чэнселлор воодушевилась, словно целью ее визита было как раз узнать мнение Нобби.

– Спасибо. Мне вдруг показалось, что вы собираетесь отклонить мою просьбу.

– Но что именно вас интересует?

Разговор становился все более напряженным. Сьюзен все еще держалась скованно, ее собеседница тоже насторожилась. А в саду, обнесенном высокими стенами, было так тихо, что мисс Ганн слышала, как ветер шелестит в верхушках деревьев, будто волна, плещущая на берег во время тихого прилива на устричной отмели. С одного цветка на другой лениво переползла пчела. Тепло дня чувствовалось даже в тени под кедром, и воздух был напоен ароматом скошенной травы, влажной листвы под живыми изгородями и сладкими всепроникающими запахами сирени и майского дерева.

– Он очень неважно думает о мистере Родсе, – сказала наконец Сьюзен. – И я не совсем понимаю почему. Вам не кажется, что тут кроется нечто личное?

Нобби почудилось, что в ее голосе прозвучала нотка надежды. Раз Лайнус Чэнселлор возлагает на Родса такие надежды, это не должно удивлять. Но что же такое сказал ей сам Крайслер, что заставило ее засомневаться и приехать узнавать мнение Зенобии, а не спросить о нем у мужа? Это само по себе было чрезвычайно необычно. Ведь женщина автоматически разделяет с мужем не только его общественное положение, но и взгляды – религиозные и даже политические, если хоть сколько-нибудь интересуется политикой.

– Я не уверена, встречался ли он хоть однажды с мистером Родсом, – медленно ответила мисс Ганн, скрыв удивление и подыскивая слова, достаточные, чтобы поведать об известных ей фактах, не выразив при этом собственного недоверия к причинам освоения Африки и опасений из-за эксплуатации ее народов. – Конечно, подобно мне, он отчасти влюблен в таинственную Африку в ее первозданном виде, – пояснила она с извиняющейся улыбкой. – Мы с предубеждением относимся к переменам из-за боязни, что эта магия первозданности исчезнет. Когда знаешь, что ты прежде других увидел и познал нечто особенное, и испытываешь восхищение, ошеломление, преклонение перед увиденным, появляется чувство, что другим не дано испытывать такого трепетного уважения и относиться с необходимой бережностью, как тебе. И возникает страх, возможно неоправданный. И уж мистер Крайслер, конечно, не разделяет мечтаний мистера Родса о колонизации и заселении Африки белыми.

На лице Сьюзен показалась, но сразу же увяла улыбка.

– Однако тут какое-то недоразумение, мисс Ганн, – сказала она. – Если справедливо то, что он говорит, то, значит, мистер Крайслер опасается будущего упадка и гибели Замбезии. Я слышала некоторые его аргументы и хотела бы узнать ваше мнение о них.

– О…

Нобби отпрянула. Это был слишком прямой и откровенный вопрос, чтобы отвечать наобум, и прежде всего она подумала о необходимости сдерживать свои эмоции. Незачем их выдавать, и особенно перед Сьюзен Чэнселлор. Надо сначала поразмыслить и оценить ситуацию с разных сторон. Даже случайно она не должна злоупотреблять доверием Крайслера, который, возможно, только с ней поделился своими чувствами и опасениями, не желая, чтобы о них знали другие. Путешествие в лодке по Темзе было исполнено такой доверительности, к которой не должны были быть причастны посторонние. Зенобия точно чувствовала бы себя преданной, если бы он пересказал ее впечатления об Африке и то, что она там пережила, своим приятелям, чем бы это ни было вызвано.

Нет, не потому, что он стыдится своих взглядов, в этом она не сомневалась ни минуты. Совсем напротив. Но нельзя повторять другим то, что друг поверяет тебе в минуты откровенности или по какому-то случаю, который надо сохранять в тайне.

И однако Зенобия остро и болезненно ощущала ранимость души женщины, которая сейчас стояла рядом и смотрела на клумбу, густо заросшую люпинами розового, абрикосового, пурпурного, синего и кремового цветов. Аромат они источали почти одуряющий. Сьюзен обуревали настолько глубокие сомнения, что она не в силах была молча справиться с ними. Но что тому причиной – страх за любимого мужа или за деньги, которые вложила в африканские инвестиции ее свекровь, или что-нибудь другое, связанное с ее собственным душевным миром?

А на взгляд Нобби, над всеми подобными соображениями должны были главенствовать честность, верность собственному видению Африки и тому, что она знала о ней. Это глубинное знание было частью ее души, неразрывно связанной с мировосприятием и главными жизненными ценностями. И предать их, даже во имя сострадания, было бы для нее крушением этих ценностей.

Миссис Чэнселлор ждала, пытливо всматриваясь в выражение ее лица.

– Вы не хотите отвечать? – сказала она медленно. – Означает ли это, что вы верите в его правоту и что мой муж не прав, оказывая поддержку Сесилу Родсу? Или вы молчите потому, что знаете за мистером Крайслером нечто дискредитирующее его, но не хотите говорить об этом с кем-нибудь еще?

– Нет, – твердо ответила мисс Ганн. – Ничего подобного. Просто этот вопрос слишком серьезен, чтобы рассуждать о нем, не обдумав самым тщательным образом. Я не могу говорить об этом с легкостью. И уверена, что убеждения мистера Крайслера очень глубоки и что он хорошо знаком с предметом обсуждения. Он опасается, что с африканскими вождями поступают мошенническим образом.

– Я знаю, – прервала ее Сьюзен. – Даже Лайнус не стал бы с этим спорить. Но он говорит, что через десять лет это все обернется для Африки большим благом. Этот край будет заселен и устроен, понимаете? Невозможно повернуть время вспять и сделать вид, что Африку никто не открывал. Европа знает, что там есть золото, алмазы и слоновая кость. И вопрос заключается только в том, кто всем этим завладеет. Будут ли это Англия, Бельгия или Германия? Или, что гораздо хуже, всем этим завладеет одна из тех арабских стран, которые все еще практикуют работорговлю…

– Но тогда что во взглядах мистера Крайслера вас беспокоит? – спросила ее собеседница напрямик. – Естественно, мы хотели бы, чтобы это была Англия, и не только для нашей собственной выгоды, из сугубо эгоистических интересов и целей, но и с более альтруистической точки зрения, потому что мы верим в нашу способность содействовать благополучию Африки, привнести туда лучшие ценности, более достойные формы правления вместо ныне там существующих и, безусловно, лучшие, чем рабство, о котором вы упомянули.

Супруга министра все смотрела на нее, и взгляд ее выражал тревогу.

– Но мистер Крайслер говорит, что мы сделаем африканцев подчиненным, несвободным народом на их собственной земле. Что мы поддерживаем все устремления мистера Родса и позволяем ему вкладывать большие деньги и действовать на собственный страх и риск. И если он добьется успеха – а он, очевидно, добьется, – мы уже не сможем его контролировать. Мы сделаем его императором в самом центре Африки, он станет им с нашего благословения. Может быть, мистер Крайслер прав? Неужели он действительно так много знает и так ясно все видит?

– Думаю, что это так, – улыбнулась Нобби. – И мне кажется, вы выразились довольно точно.

– И, очевидно, подобные мысли должны кое-кого устрашать… – Сьюзен нервно вертела ручку зонтика. – Вообще-то именно сэр Артур Десмонд ставил вопрос таким образом. Вы его знали? Он умер около двух недель назад. Он был одним из лучших людей, которых я когда-либо знала. В свое время он работал в Министерстве иностранных дел.

– Нет, я его не знала. Сочувствую.

Миссис Чэнселлор пристально рассматривала люпины. Шмель перелетал с одной цветущей шпаги на другую. В дальнем конце лужайки показался садовник с охапкой сорняков, направившийся к огороду.

– Нелепо так скорбеть о смерти человека, которого я видела не больше пяти-шести раз, – продолжала, вздохнув, Сьюзен, – но я о нем горюю. Порой на меня нападает такая глубокая печаль, когда я думаю, что больше никогда его не увижу. Он принадлежал к людям, в обществе которых чувствуешь себя лучше. – Она взглянула на мисс Ганн, чтобы удостовериться, понимает ли та смысл ее слов. – Он был не столько жизнерадостен, сколько олицетворял собой совершенную здравость духа и мнений. И это в мире, где ценности очень часто пусты, а суждения поверхностны, где так легко рушатся устои, где подвергают сомнению совсем не то, что надо, и никогда не испытывают настоящего оптимизма.