Врата изменников - Перри Энн - Страница 44

Нобби молча ждала продолжения. Крайслер глубоко задумался, а она не торопила его. Молчание не заставляло ее чувствовать отчуждение, оно было дружеским, общим. Свет, плеск воды, причалы, склады Лондонского бассейна – все ускользало прочь, и над всем царили общие воспоминания о жизни в другой стране и общие опасения за ее будущее, омраченное нависшей над ней тенью.

Потом мисс Ганн вдруг выпрямилась и с недоверием широко открыла глаза.

– Да. – Питер взглянул на нее сквозь опущенные ресницы. – Ни вы, ни я не способны этому поверить, но он принял предложение. Ему, конечно, сказали, что вблизи больших поселений раскопок не будет и что все вновь прибывшие туда станут руководствоваться законами ндебеле и вести себя как подданные Лобенгулы. – В голосе Крайслера зазвучала горечь.

– А за сколько он продал свое согласие?

– За сотню фунтов в месяц, тысячу ружей марки «Мартини-Генри», за сто тысяч патронов и один военный катер на реке Замбези.

Зенобия ничего не ответила. Быстро спускаясь по течению реки, они миновали оставшийся слева Уорринг-Олд-Стэрз. Лондонская гавань кишела лодками и баржами, дымили пароходы, было полно грузовозов и траулеров, и здесь же красовалось старое причудливое судно для увеселительных прогулок. Неужели коричневая Конго, поросшая по берегам джунглями, когда-нибудь станет такой же цивилизованной и полной товаров со всех концов земли, и все это будет выгодно мужчинам и женщинам, которые никогда в жизни не покидали своих округов и графств?

– Радд галопом прискакал к Родсу в Кимберли, чтобы поскорее сообщить ему новости, – продолжал Крайслер, – прежде чем местные царьки сообразили, что их обманули. Этот идиот едва не умер от жажды, так торопился доложить обо всем.

Он сказал это с отвращением, но единственным чувством, выразившимся у него на лице, была глубокая личная обида. Губы молодого человека были плотно сжаты, словно он боялся показать боль, которую, по-видимому, испытывал постоянно, и, несмотря на его крепкое сложение и выносливость, Нобби догадывалась, насколько он душевно уязвим.

Но это была очень личная боль. И мисс Ганн, очевидно, являлась единственным человеком на свете, с кем он мог сполна поделиться ею и ожидать в ответ хоть какого-то понимания. Конечно, она знала, что чувство это слишком интимное, чтобы ждать от своего спутника чрезмерной откровенности. Однако ее тактичное молчание тоже свидетельствовало о близости и взаимопонимании с ним.

Они прошли гавань и доки, оставив позади Лаймхауз. По обеим сторонам все еще тянулись сходни, причалы и большие склады с вывесками, на которых были красками написаны имена владельцев. Впереди виднелись Вест-индские доки, за ними Собачий остров. Они уже проплыли мимо острова и старой набережной, бревна которой торчали над мелеющей водой. В прошлом сюда загоняли кнутами пойманных и осужденных на казнь пиратов, а потом во время прилива они тонули. Теперь же Питер и Зенобия словно видели это воочию. Они взглянули друг на друга и ничего не сказали.

Было так удобно и спокойно – не искать нужных слов. Мисс Ганн не привыкла к такой роскоши. Почти все ее знакомые тяготились бы паузой в разговоре. Они обязательно сочли бы необходимым что-нибудь сказать, чтобы нарушить тишину. Крайслеру же было достаточно время от времени ловить ее взгляд и знать, что ее тоже радуют ветерок и запах соли, шум, суета и в то же время большое расстояние между их лодкой и берегами. Они скользили мимо них, видели все вокруг, но оставались недосягаемыми.

Гринвич был прекрасен с его длинным, зеленым, высоким берегом, как будто бы вздымающимся прямо из реки, деревьями в роскошной листве и парком за ними, а еще – классическим изяществом зданий больницы и Королевской мореходной школы архитектора Ванбурга.

Питер и Зенобия сошли на берег, подъехали в открытой коляске к парку и медленно пошли бок о бок по лужайкам, покрытым цветами, останавливаясь под огромными деревьями и слушая, как шелестит на ветру листва. Развесистая магнолия была в полном расцвете, ее похожие на тюльпаны цветы белели, как облако, на фоне небесной голубизны. Дети играли в пятнашки, гоняли обручи, запускали бумажные змеи и волчки. Молодые няни в накрахмаленных чепцах и фартуках, горделиво подняв голову, катили перед собой коляски с младенцами. Вокруг, разглядывая их, прогуливались солдаты в красных мундирах. Влюбленные – и молодые, и не очень – бродили рука об руку. Флиртовали девицы, вращая зонтиками и хихикая. Собака бегала взад-вперед с палкой в пасти. Время от времени музыкальный органчик наигрывал приятную мелодию.

Мистер Крайслер и его спутница выпили чаю, теперь поддерживая более свободный разговор с довольно глубоким подтекстом, понятным обоим. Им ничего не требовалось объяснять друг другу. Они уже разделили и печаль, и опасения, но сейчас в этот теплый, клонящийся к вечеру день можно было отодвинуть их на задворки сознания.

На закате, когда в прохладном воздухе закружились насекомые и сильнее стало пахнуть землей и листьями, они нашли свободный экипаж, чтобы отправиться в долгую обратную поездку. Питер помог Нобби подняться, и они поехали домой, изредка обмениваясь парой слов в сгущающихся сумерках. Над рекой абрикосовый свет заходящего солнца подергивался пеплом, и на миг могло показаться, что сумерки так же волшебны, как в лагунах Венеции или на Босфоре, там, где встречаются Европа и Азия, и что мисс Ганн и ее друг находятся вовсе не в Лондоне, не в сердце величайшей со времен Цезаря империи.

Затем свет поблек и стал серебряным, на южной части неба зажглись звезды, казалось убегающие прочь от шума и фонарей города, и двое путешественников слегка придвинулись друг к другу, так как ночь принесла с собой и прохладу. Нобби не могла припомнить в своей жизни дня прекраснее, чем прошедший.

Глава 6

Почти весь следующий день понедельника Зенобия Ганн провела в своем саду. Из всего, что она любила в Англии – а это было совсем немногое, – английский сад доставлял ей наибольшее удовольствие. Очень часто она негодовала на климат, когда пасмурные дни в январе и феврале вызывали у нее депрессию, и она жаждала очутиться на африканском солнце. Слякоть проникала во все складки одежды. Ледяные капли дождя попадали на шею и на запястья между перчатками и рукавами, вся обувь промокала, подол отсыревал и бывал забрызган грязью. Неужели модельеры и закройщики совсем не представляют, что это такое – нести на себе под дождем двенадцать ярдов намокшей ткани?

Бывали также дни, и даже недели, когда весь мир, казалось, терялся в тумане, всепроникающем, застилающем глаза, от которого першило в горле и который заставлял постоянно и хрипло откашливаться; тумане, в котором было так много дыма от сотни тысяч каминов и который словно обволакивал лицо холодной влажной тряпкой.

И лето иногда приносило разочарование; так хотелось тепла и солнечного сияния, а вместо этого упорно шли дожди, и холодный восточный ветер дул с моря, и кожа покрывалась гусиными пупырышками.

Но случались замечательные, лучезарные дни, когда солнце светило с безоблачного неба, когда высоченные деревья в сто-двести футов высотой вздымали под ветром густую листву – все эти вязы, шепчущие тополя, серебряные березы и огромнейшие каштаны, которые Нобби любила больше всего.

А в ее саду земля всегда зеленела: и в разгар лета, и даже в самую пасмурную зиму она не высыхала и не увядала. А обилие цветов там было поистине уникальным. Зенобия могла бы вспомнить десятки названий, не заглядывая в справочник. И сейчас, солнечным днем, Нобби смотрела на свой подстриженный бархатный газон, доходящий до большого кедра и вязов за ним, и буйно цветущую, густо вьющуюся по старой кирпичной стене розу «Альбертина» и на бесчисленное множество бутонов кораллового и розового оттенка, готовых вот-вот раскрыться. У стены устремлял вверх свои стрелы дельфиниум – он тоже вот-вот должен был расцвести темно-синим и фиолетово-голубым, как и ярко-красные пионы. Аромат майских цветов, розовато-лиловой и фиолетово-пурпурной сирени наполнял воздух.