Тайна гибели Лермонтова. Все версии - Хачиков Вадим Александрович - Страница 58

И все же: какая из версий ближе к истине?

Вначале – доказательства, так сказать, косвенные.

А. Арнольди вспоминал, что 15 июля, по дороге из Пятигорска в Железноводск, встретил Глебова и Столыпина, ехавших на беговых дрожках в обратном направлении. Это позволяет считать, что именно Глебов приезжал в Железноводск – скорее всего, чтобы сообщить Лермонтову о скорой дуэли и договориться о месте встречи – ресторане Рошке в Шотландке – для последующей совместной поездки оттуда к месту поединка. Это свидетельствует в пользу того, что Глебов был секундантом Лермонтова. Зачем, спрашивается, с подобной миссией ехать чужому секунданту, к тому же не вполне оправившемуся от раны, когда есть вполне здоровый Васильчиков, якобы секундант Лермонтова?

Факт, что Глебов обедал с Лермонтовым у Рошке в компании общих знакомых, тоже сомнению не подлежит – это подтверждают свидетельства современников. Менее достоверна информация, что после обеда они, распрощавшись с остальными, вдвоем отправились на дуэль. Об этом сообщает лишь Мартьянов. Но мы знаем, что он строил свой рассказ на словах Чилаева, имевшего возможность узнать об этом у самого Глебова. Так что будем считать, что и совместная поездка тоже была. А ведь правила дуэли как раз и предполагали, чтобы секундант с дуэлянтом, встретившись незадолго до поединка, вместе прибывали к назначенному месту. Таким образом получаем еще одно, может быть и не очень твердое, но все же доказательство того, что Глебов был секундантом Лермонтова.

Наконец послушаем и самого Глебова. Правда, воспоминаний он не оставил, зато неоднократно рассказывал о дуэли разным лицам. И с его слов они, не сговариваясь, утверждают, что секундантом поэта был именно он.

Так, Фридрих Боденштедт, немецкий писатель, поэт, переводчик, в 1840 году приехавший в Россию, вспоминал: «В августе 1841 года пришло известие о смерти Лермонтова… Подробности я узнал позднее на Кавказе от секунданта Лермонтова Глебова…»

Дальняя родственница поэта Е. А. Столыпина сообщала А. М. Верещагиной-Хюгель в письме от 26 августа 1841 года: «У него (Лермонтова) был секундантом Глебов, молодой человек, знакомый наших Столыпиных, он все подробности описывает к Дмитрию Столыпину, а у Мартынова – Васильчиков…»

После этого, как принято говорить, комментарии излишни!

Как же выполнял свою роль секунданта Михаил Глебов? Согласно утверждению Н. П. Раевского, «мы» обсуждали наутро вызов Мартынова, искали пути к примирению противников, думали, кого бы привлечь к этому. Узнав, что Лермонтов готов уехать в Железноводск, чтобы погасить ссору, «мы» тут же «велели седлать лошадь». Когда выяснилось, что все старания примирить противников не принесли результата, опять-таки «мы» отправились на Машук и выбрали место для дуэли за кладбищем. «Мы же, – уверяет Раевский, – порешили, чтобы они дрались в 30-ти шагах и чтобы Михаил Юрьевич стоял выше, чем Мартынов». В общем, «мы пахали»! Но трудно сомневаться в том, что все эти действия действительно происходили. Только, делая поправку на желание Раевского выставить себя причастным к дуэльным событиям, будем полагать, что это все в основном проделал один Глебов, которого Лермонтов уполномочил уладить последствия ссоры и, если это не получится, обсудить условия дуэли.

Попытка кончить дело миром не удалась – переговоры зашли в тупик. Глебов показывал на следствии: «…Мартынов, несмотря на все убеждения наши, говорил, что не может с нами согласиться, считая себя обиженным, и не может взять своего вызова назад, упираясь на слова Лермонтова, который сам намекал ему о требовании удовлетворения». Это же подтверждал и Мартынов: «Глебов попробовал было меня уговорить, но я решительно объявил ему, что он из слов самого же Лермонтова увидит, что, в сущности, не я вызываю, но меня вызывают, и что потому мне невозможно сделать первый шаг к примирению».

Ну а Васильчиков? Мы уже говорили о той печальной славе, которой он давно пользуется у лермонтоведов и историков. И львиная доля обвинений в адрес князя касается именно его поведения в период подготовки к дуэли. Наиболее обстоятельно обрисовал его с этой стороны Мартьянов: «„Князь Ксандр“ недаром считался „умником“ и „дипломатом не у дел“. Окунувшись с первых дней службы в канцелярскую казуистику и пройдя все степени крючкотворства и кляузничества, присущие вообще тогдашнему гражданскому делопроизводству, он уверял обе стороны в дружеском расположении и беспристрастии и вместе с тем принимал все меры, чтобы расстроить миролюбивое соглашение без дуэли. Сам он в своей статье „Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым“ говорит: „Мы истощили в течении трех дней наши миролюбивые усилия без всякого успеха. Хотя формальный вызов на дуэль и последовал от Мартынова, но всякий согласится, что слова Лермонтова «Потребуйте от меня удовлетворения» заключали в себе уже косвенное приглашение на вызов, и затем оставалось решить, кто из двух был зачинщик и кому перед кем следовало сделать первый шаг к примирению“. Вопросы эти ставил он же, „князь Ксандр“, и он же настаивал на предварительном их разрешении. А так как Лермонтов и не говорил даже: „Потребуйте от меня удовлетворения“, а сказал: „Не хочешь ли требовать удовлетворения?“ – то переговоры секундантов, не касаясь существа дела, скользили по нем в виде глубокомысленных упражнений в элоквенции (т. е. ораторском искусстве. – Авт.), и конечно, „Дон-Кихот иезуитизма“, как более ловкий диалектик, одолевал своего оппонента М. П. Глебова».

Мы знаем, что Мартьянов был несправедлив к Васильчикову, который, что бы ни говорили его недоброжелатели, испытывал к Лермонтову явную симпатию. Убедительным аргументом в защиту князя может служить его письмо к Ю. К. Арсеньеву, написанное всего через две недели после поединка, 30 июля 1841 года, из Кисловодска. Сугубо личное, не рассчитанное на последующую публикацию, оно, несомненно, выражает истинные чувства Александра Илларионовича. Высказав большое сожаление по поводу смерти поэта, он с грустью вопрошает: «Отчего люди, которые бы могли жить с пользой, а может быть, и с славой: Пушкин, Лермонтов, – умирают рано, между тем как на свете столько беспутных и негодных людей доживают до благополучной старости».

Что же касается характеристики, даваемой князю Мартьяновым, то даже сквозь явно ощущаемую неприязнь к «умнику» просматривается неподдельный интерес юриста Васильчикова к сложившейся ситуации и вполне естественное желание «законника» найти юридически корректное ее решение. Очень возможно, что такой «теоретический» подход заслонил для него и реальную опасность смертельного исхода дуэли, в который он, по его словам, не верил, считая, что все кончится примирением. Может быть, именно поэтому в дальнейшем Васильчиков очень хотел затушевать свою роль как секунданта – утверждал даже, что, дескать, и секундантом-то он не был, а только назвался им потому, что помогал Глебову. Не исключено, впрочем, что так оно и было на самом деле. Но об этом нам предстоит поговорить позднее. Сейчас же вернемся к преддуэльным событиям и попытаемся представить себе реальную картину того, что происходило после ссоры у Верзилиных.

Утром 14 июля Лермонтов и Столыпин собрались ехать в Железноводск, где им предстояло продолжить прием ванн. Похоже, Лермонтов выехал из дома отдельно от родственника, желая уладить какие-то дела в городе – скорее всего, попрощаться с приятелями. А. Арнольди вспоминал, что «дня за три до этого (тут он немного ошибся: не за три, а за два дня до дуэли. – Авт.) Лермонтов подъехал верхом на сером коне в черкесском костюме к единственному открытому окну нашей квартиры, у которого я рисовал, и простился со мною, переезжая в Железноводск». Есть и свидетельство декабриста Н. Лорера о том, что перед отъездом в Железноводск Лермонтов заглянул к нему, в домик на Слободке, и провел с ним некоторое время в дружеской беседе.

Покидая Пятигорск, Михаил Юрьевич просил Глебова – и тому есть свидетельство Чилаева, «озвученное» Мартьяновым, – представлять его интересы на переговорах с Мартыновым по поводу возможного примирения или предстоящей дуэли. Глебов, живший бок о бок с Мартыновым, видимо, в течение дня несколько раз заходил к нему по-соседски, предлагая кончить дело миром. Очень вероятно, что он привлек к переговорам и князя Васильчикова, еще не избранного Мартыновым в секунданты – просто как ближайшего соседа, общего приятеля, а главное – юридически «подкованного» человека. Вероятно и участие в переговорах Сергея Трубецкого, жившего в одной квартире с Васильчиковым. По словам Мартьянова, о возможной дуэли информировали и просили помочь Эмилию Клингенберг, но она, как мы знаем, отказалась.