Мистер Мерседес - Кинг Стивен - Страница 59

В колледж шли люди, которые не знали, что они умные.

Брейди выныривает из воспоминаний – они его прямо-таки загипнотизировали – и обнаруживает на коленях обрывки полиэтилена. Поначалу не понимает, откуда они взялись. Потом смотрит на газету, лежащую на верстаке: обертки нет, он разорвал ее в клочья, пока думал о Фрэнки.

Он сбрасывает обрывки в корзинку для мусора, берет газету, рассеянно проглядывает заголовки. Нефть по-прежнему выливается в Мексиканский залив, а топ-менеджеры «Бритиш петролеум» клянутся, что делают все возможное, и не понимают такого предвзятого к ним отношения. Гниет в тюрьме в ожидании очередной идиотской апелляции Нидал Хасан, говнюк-психолог, устроивший стрельбу на военной базе Форд-Худ в Техасе. Тебе явно не хватало «мерседеса», старина Нидал, думает Брейди. Пол Маккартни, экс-битл, которому мать Брейди дала прозвище Глаза Старого Спаниеля, получил премию в Белом доме. Почему, иной раз думает Брейди, людям с минимумом таланта достается так много? Еще одно свидетельство того, что мир безумен.

Брейди несет газету на кухню, чтобы прочитать раздел политики. Этих статей и капсулы мелатонина обычно вполне хватает, чтобы его усыпить. На лестнице он поворачивает газету, чтобы посмотреть, что под сгибом, и застывает. Фотографии двух женщин, рядом. Одна – Оливия Трелони. Другая – старуха, но сходство сомнений не вызывает. Особенно эти тонкие поджатые губы.

«УМЕРЛА МАТЬ ОЛИВИИ ТРЕЛОНИ», – гласит заголовок. И ниже: Она протестовала против «несправедливого отношения к дочери», заявляла, что нападки прессы «загубили ее жизнь.

Далее следует заметка из двух абзацев, предлог для того, чтобы вернуть прошлогоднюю трагедию (если охота, называйте и так, высокомерно думает Брейди) на первую полосу газеты, которую медленно душит Интернет. Читателям предлагается заглянуть в некролог, напечатанный на странице двадцать шесть, что Брейди и делает, уже сидя за кухонным столом. Туман, который окутывал его после смерти матери, рассеялся в мгновение ока. Голова работает, идеи приходят, разлетаются, собираются вновь, как элементы пазла. Этот процесс ему знаком, он знает, что так будет продолжаться, пока все не сойдется в единую цельную картину.

Брейди внимательно прочитывает некролог, в голове у него сразу возникают вопросы. Пойдет ли жирный экс-коп прощаться с усопшей? На панихиду? На поминки? Брейди готов спорить, что на все три вопроса ответ положительный. В поисках «перка». В поисках него. Потому что копы всегда так делают.

Он вспоминает последнее послание Ходжесу, старому доброму детпену. Улыбается и произносит вторую строку вслух:

– Ты и не заметишь.

– Позаботься о том, чтобы не заметил, – говорит Дебора Энн Хартсфилд.

Он знает, что матери здесь нет, но буквально видит ее, сидящую напротив, по другую сторону стола, в черной обтягивающей юбке и синей блузе, которую он особенно любит, очень тонкой, позволяющей разглядеть очертания бюстгальтера.

– Потому что он будет тебя высматривать.

– Знаю, – отвечает Брейди. – Не волнуйся.

– Разумеется, я волнуюсь, – говорит она. – Должна. Ты мой красавчик.

Он идет вниз и залезает в спальник. Надувной матрас, из которого выходит воздух, шипит. Перед тем как выключить свет голосовой командой, он ставит будильник в айфоне на половину седьмого. Завтра у него много дел.

Если не считать красных лампочек компьютеров, в подвальном командном пункте – кромешная тьма. Из-под лестницы доносится голос матери:

– Я жду тебя, красавчик, но не заставляй меня ждать слишком долго.

– Скоро буду, мама. – Улыбаясь, Брейди закрывает глаза. Через две минуты он уже похрапывает.

Утром Джейни выходит из спальни только в начале девятого. В том же брючном костюме, который был на ней вечером. Ходжес, все еще в боксерах, разговаривает по телефону. Он машет ей рукой с одним поднятым пальцем. Жест означает и «доброе утро», и «дай мне одну минуту».

– Не такое большое дело, – говорит он. – Пустячок, который, однако, не дает покоя. Если ты сможешь проверить, буду тебе крайне признателен. – Слушает. – Нет, я не хочу тревожить из-за этого Пита, и ты, пожалуйста, не тревожь. Он сейчас по уши занят делом Доналда Дэвиса.

Он вновь слушает. Джейни присаживается на подлокотник дивана, указывает на часы, губами беззвучно произносит: «Прощание!» Ходжес кивает.

– Совершенно верно, – говорит он в трубку. – Скажем так, с лета две тысячи седьмого до весны две тысячи девятого. Район Лейк-авеню в центре города, где расположены все эти кондоминиумы. – Он подмигивает Джейни. – Спасибо, Марло, ты прелесть. И я обещаю не превращаться в дядюшку. – Слушает, кивает. – Да. Хорошо. Должен бежать, но передай мои наилучшие пожелания Филу и детям. Скоро увидимся. Разумеется, я плачу. Точно. Пока.

Он кладет трубку.

– Тебе надо быстро одеться, – говорит Джейни, – а потом отвезти меня домой, чтобы я смогла подкраситься перед тем, как мы отправимся в похоронное бюро. Да и белье не помешает сменить. Сколько тебе потребуется времени, чтобы надеть костюм?

– Совсем ничего. И краситься тебе незачем.

Она закатывает глаза.

– Скажи это тете Шарлотте. Она каждую морщинку высматривает. Одевайся и возьми с собой бритву. Побреешься у меня. – Она вновь смотрит на часы. – Я уже лет пять не вставала так поздно.

Он идет в спальню, чтобы одеться. Она перехватывает его у двери, разворачивает к себе, кладет руки ему на щеки, целует в губы.

– Хороший секс – лучшее снотворное. Похоже, я просто забыла об этом.

Он поднимает ее в воздух, прижимая к себе. Не знает, как долго это будет длиться, но каждая секунда для него – наслаждение.

– И надень шляпу. – Она смотрит ему в глаза и улыбается. – Удачная покупка. Эта шляпа – ты.

Они слишком счастливы и очень хотят прибыть в похоронное бюро раньше родственников, так что забывают про БУНА, но даже при красном уровне опасности почти наверняка не заметили бы ничего тревожного. Уже больше двух десятков автомобилей припарковано перед небольшим торговым центром на пересечении Харпер-роуд и Гановер-стрит, и принадлежащий Брейди Хартсфилду «субару» болотного цвета – самый неприметный из всех. Брейди поставил его так, что улица жирного экс-копа находится точно по центру зеркала заднего вида. Если Ходжес собирается на прощание с усопшей, он поедет по Харпер-роуд, а потом свернет налево на Гановер-стрит.

И вот он появляется в восемь тридцать две, гораздо раньше, чем ожидал Брейди, поскольку прощание назначено на десять утра, а добираться до похоронного бюро минут двадцать, может, чуть дольше. И когда «тойота» поворачивает налево, Брейди ждет новый сюрприз: жирный экс-коп не один. Пассажир – женщина, и хотя Брейди видит ее мельком, он успевает опознать сестру Оливии Трелони. Она опустила козырек, чтобы причесаться перед зеркалом. Вывод очевиден: ночь она провела в холостяцком бунгало жирного экс-копа.

Брейди потрясен. Почему, Христа ради, она это сделала? Ходжес – старый, жирный, просто урод. Не может она заниматься с ним сексом, правда? Такое даже представить себе нельзя. Затем он вспоминает, как мать избавляла его от убийственной головной боли, и признает (с неохотой): когда дело касается секса, возможно все. Но сама мысль, что Ходжес занимается этим с сестрой Оливии Трелони, вызывает дикую ярость (в немалой степени потому, что именно он, Брейди, их и свел). Удел Ходжеса – сидеть перед телевизором и раздумывать о самоубийстве. У него нет права получать наслаждение посредством вазелина и правой руки, не говоря о том, чтобы кувыркаться в постели с симпатичной блондинкой.