В поисках памяти - Кандель Эрик Ричард - Страница 104

Вскоре все, кто был вокруг нашего стола, повернулись к нам в изумлении, а я тем временем продолжал свою возмущенную речь в ее адрес. Наконец, увидев, что мои слова не производят на нее никакого впечатления, я повернулся к ней спиной и заговорил с человеком, сидевшим с другой стороны от меня.

Мое столкновение с Элизабет Лихтенбергер было первым из трех характерных разговоров с австрийцами разного возраста, в которых я участвовал во время той поездки в Вену в сентябре 2004 года. Второй разговор был с женщиной лет пятидесяти, уроженкой Вены, секретаршей Антона Цайлингера, специалиста по квантовой физике, австрийского кавалера ордена Pour le Merite. Повернувшись ко мне, она сказала: «Я так рада, что прочитала ваш доклад на прошлогоднем симпозиуме. До этого я ничего не знала о Хрустальной ночи!» И наконец, один молодой австрийский бизнесмен, встретившийся мне в вестибюле гостиницы, узнал меня и сказал: «Как замечательно, что вы снова приехали в Вену! Это, должно быть, так непросто дли вас!»

Эти мнения, по-видимому, точно отражают спектр отношений австрийцев к евреям, во многом зависящий от возраста. Надеюсь, что разница в отношениях этих трех поколений может говорить о том, что антисемитизм в Австрии ослабевает. Даже некоторые из живущих в Вене евреев отмечают это.

Два других события были еще более обнадеживающими Первое случилось на конференции, посвященной книгам где меня представлял аудитории Георг Винклер, ректор Венского университета. Винклер сделал все что мог, чтобы признать сотрудничество университета с нацистами и извиниться за него. «Венскому университету давно пора провести собственное исследование и опубликовать все данные о своей роли в национал-социализме», — заявил он.

Второе событие произошло на рауте с участием кавалеров ордена Pour le Merite, проходившем в императорском дворце Хофбург, бывшей резиденции Габсбургов. Находясь в Вене, я узнал, что недавно скончался президент Клестиль, за четыре года до этого пригласивший меня в Вену организовать симпозиум. На встрече в Хофбурге я познакомился с недавно избранным новым президентом Австрии Хайнцем Фишером. Он сразу вспомнил мое имя и пригласил нас с Дениз поужинать с ним и его женой в неофициальной обстановке в отеле «Захер». За этим ужином президент рассказал нам, что отца его жены нацисты посадили в 1938 году в концлагерь и отпустили только потому, что ему удалось получить шведскую визу. И президент Фишер, и его жена приложили немало усилий, чтобы убедить Карла Поппера и других эмигрантов-евреев вернуться и остаться жить в Вене.

Новый президент проявляет еще большее участие в жизни венских евреев, чем его предшественник. Кроме того, меня порадовала мысль, что через шестьдесят пять лет после того, как мне пришлось бежать из Вены, президент Австрии приглашает меня на неофициальный и откровенный разговор о жизни венских евреев за ужином с вином и тортом в отеле «Захер».

В наш последний день в Вене, 4 октября, мы с Дениз остановились по дороге в аэропорт возле дома номер 8 на Северингассе. Мы не пытались зайти в дом и еще раз взглянуть на ту маленькую квартирку, которую я покинул шестьдесят пять лет назад, а просто постояли снаружи, глядя на облупленную деревянную дверь, залитую солнечным светом. Настроение у меня было удивительно мирное. Я был так рад, что выжил и что, покинув этот дом, спасся от холокоста, почти не пострадав.

30. Уроки памяти: перспективы

Более пятидесяти лет занимаясь исследованиями и преподаванием, я по-прежнему нахожу занятие наукой в университете (в моем случае — Колумбийском) бесконечно интересным. Мне доставляют немало радости размышления о том, как работает память, развитие отдельных идей о механизмах ее сохранения, оформление этих идей в ходе обсуждений со студентами и коллегами и наблюдение за тем, как такие идеи доводятся до ума на следующем этапе — в ходе экспериментальной проверки. Я продолжаю научную работу, которой занимаюсь почти по-детски — с простодушной радостью, любопытством и удивлением. Я чувствую, что мне особенно повезло заняться биологией психики — областью, в которой (в отличие от моей первой любви — психоанализа) за последние пятьдесят лет удалось добиться колоссальных успехов.

Когда я вспоминаю эти годы, я поражаюсь, как мало было оснований с самого начала заподозрить, что биология станет главным увлечением моей профессиональной жизни. Если бы в лаборатории Гарри Грундфеста я не испытал восторга от работы исследователя, от проведения экспериментов, которые позволяют открыть что-то новое, моя карьера — да и вся жизнь, наверное, — сложилась бы совсем по-другому. За первые два года обучения в медицинской школе я прошел требуемые базовые естественнонаучные курсы, но, пока сам не начал проводить исследования, я видел в своем естественнонаучном образовании лишь необходимые условия, чтобы заняться тем, что меня по-настоящему интересовало, то есть медициной: работать с пациентами, разбираться в их болезнях и готовиться стать психоаналитиком. Я с удивлением открыл для себя, что работа в лаборатории, собственно научная работа в сотрудничестве с интересными и творческими людьми, сильно отличается от прохождения курсов и чтения литературы, посвященной науке.

При этом я обнаружил, что сам процесс научной работы, повседневного изучения биологических тайн приносит глубокое удовлетворение не только в интеллектуальном, но и в эмоциональном и социальном плане. Проведение экспериментов дает мне радость открытия чудес окружающего мира. Кроме того, научная работа ведется в бурной и бесконечно захватывающей социальной среде. Жизнь ученого-биолога в Соединенных Штатах полна обсуждений и споров, это талмудическая традиция в явном виде! Но вместо комментариев к религиозным текстам мы готовим комментарии к текстам, написанным процессами эволюции, работавшими на протяжении сотен миллионов лет. Мало какое из человеческих дел вызывает столь сильное чувство товарищества с молодыми и старыми коллегами, студентами и учителями, как совместное совершение интересного открытия.

Эгалитарная социальная структура американской науки способствует этому товариществу. Сотрудничество в современной биологической лаборатории работает динамично, действуя не только сверху вниз, но также, что важно, и снизу вверх. Жизнь американского университета преодолевает барьеры, разделяющие людей разного возраста и статуса, и это своеобразное явление всегда меня вдохновляло. Франсуа Жакоб, французский специалист по молекулярной генетике, работы которого так повлияли на мой образ мыслей, говорил мне, что во время первого визита в Соединенные Штаты его более всего поразило то, что аспиранты по имени обращаются к Артуру Корнбергу — всемирно известному исследователю биохимии ДНК. Меня же это нисколько не удивляло. И Грундфест, и Пурпура, и Куффлер всегда обходились со мной и со всеми своими учениками как с равными. Но этого не было и не могло быть в Австрии, Германии и Франции, а возможно, даже в Англии в 1955 году.

В Соединенных Штатах молодые люди не боятся выражать вслух свои мысли, и если им есть что сказать, к ним прислушиваются. Поэтому я многому научился не только у своих наставников, но и из ежедневного взаимодействия с замечательной командой аспирантов и постдоков.

Когда я думаю о студентах и постдоках, с которыми мне довелось сотрудничать в своей лаборатории, мне вспоминается мастерская Андреа Верроккьо — живописца эпохи Возрождения. В период с 1470 по 1475 год в его мастерской работал целый ряд одаренных молодых художников, в том числе Леонардо да Винчи, который учился у Верроккьо живописи и в процессе обучения внес ощутимый вклад в картины, над которыми работал его учитель. По сей день люди указывают на картину Верроккьо «Крещение Христа», висящую в галерее Уффици во Флоренции, и говорят: «Этот прекрасный коленопреклоненный ангел в левом углу был написан в 1472 году Леонардо». Похоже на то, как я, читая лекции и показывая на экране огромные изображения нейронов аплизии и их синапсов, говорю слушателям: «Эту клеточную культуру научилась получать Келси Мартин, эти CREB-белки, активатор и репрессор, открыл Душам Барч, а эти замечательные молекулы в синапсах, работающие как прионы, открыл Каусик Си!»