Иерусалимский покер - Уитмор Эдвард - Страница 89

Неспешные и легкие шаги, сказал Джо. Наступают иногда такие вечера‑скитальцы. Я в смысле, сегодня же последний день года. Естественно, хочется оглянуться на прошлое – просто посмотреть, как там шли дела, если они вообще шли, конечно.

Вот именно, сказал Джо, тасуя карты. И уж точно новость так новость – то, как нехорошо кончил наш малыш Нубар. Это ж надо – потерять голову не где‑нибудь, а под Большим каналом в Венеции и найти‑таки камень, которым можно заделать брешь в стене. Слушайте, так ведь раз он больше не стоит у нас на пути, похоже, мы можем играть в покер вечно, если, конечно, сами захотим. Не могу, правда, сказать, что мне его жалко. Мерзкая тварь, как ни крути. Но я вам вот что скажу – мне жалко Софию, хотя я с ней и не знаком. Все, что я о ней слышал, как‑то к ней располагает. Могу себе представить, как ей сейчас тяжело, бедняжке.

Да уж, сказал Мунк. Но она ведь сама знает, что слишком избаловала его с детства.

Привычка одновременно полезная и вредная, пробормотал Джо. Если баловать мужчину, это может обернуться чем угодно, в зависимости от человека, – как, впрочем, и все в этом мире. Эй, Мунк. Ты уж не вспоминаешь ли завтрак в постели на берегах Босфора, а? Лихой драгунский офицер, которому подают бифштекс, глазунью и кувшинчик крепкого кофе с коньяком? Не говоря уже о горе горячих булочек, прямо из печи, и легких как воздух? Ах да, просто амброзия, не меньше, вспомни‑ка свою развратную молодость. И выглаженный мундирчик, и начищенные сапоги, и наполненная ванна? Неужели за все эти годы ни разу не вспомнил?

Мунк улыбнулся.

Я с нею вчера разговаривал, сказал он.

Ох господи, ты – что ты делал? Как это? Ты говорил с Софией?

Да, по телефону. Я подумал, что должен ей позвонить, вроде как старый друг. Это было двадцать с лишним лет назад, и всего одна ночь, но все равно.

Конечно все равно. Так, парень, быстро выкладывай. Что она сказала?

Она в Венеции. Мы не говорили о Нубаре. В основном – о его маленьком сыне. Оказалось, что есть там такой и София сама только что узнала о его существовании. Она так радовалась, так была счастлива и особенно обрадовалась, узнав, что мать ребенка – армянка. Так что, может быть, хорошие новости как‑то перевесят плохие. Она хочет забрать их обоих в Албанию.

А ты? Что она говорила о тебе?

Она попросила меня весной навестить ее в замке. Я сказал, что обязательно приеду.

Джо ухнул. Он наклонился через стол и перебросил колоду Мунку.

Твоя очередь тасовать. И ты уловил, Каир? Уловил, что наш бывший лихой драгунский офицер снова приступает к действиям? Нашей даме уже за девяносто, и как же следует в таком случае поступить? Нанести дружеский визит во имя старых добрых времен, вот что, утешить милую старушку, отдать дань прошлому. Это амброзия на тебя так действует или что еще? Всего один раз, но ты никогда не позабудешь? Никогда‑никогда? Ах, да как же это славно, просто славно и все, мне эта мысль страшно нравится. И когда приедешь к ней, немножко повспоминайте, Мунк, повспоминайте. В ее возрасте это должно быть приятно.

Мунк улыбнулся и стал тасовать карты.

Дела у нее идут неважно, сказал он. Синдикат разваливается, но ее это теперь не очень‑то и заботит. Начать – вот что было важно, а уж деньги зарабатывать – это так, мелочи. Так что да, я увижусь с ней, и она просветит меня насчет положения на Балканах, я вновь вдохну аромат черут и вспомню молодость.

Забудь ты про Балканы, сказал Джо. Я вот, например, так и не смог запомнить, где они вообще находятся. Но в общем, это чудесно, просто чудесно, мне ужасно нравится. Ты навестишь ее и всем нам расскажешь. Господи, неужели же мы иногда бываем счастливы и время не уходит? Или все‑таки уходит, но не уносит с собой то, что нам дорого. Хотя бы иногда, но все равно приятно думать, что это возможно. И кстати, о твоей молодости, Мунк. Есть какие‑нибудь новости от «Сар», которые собрались на своих многочисленных аванпостах по всему Новому Свету, а в основном в Бразилии?

У них все хорошо. Дела снова идут в гору.

Да мы и не сомневались, что так оно и будет. А мужские ансамбли Шонди? Они тоже идут в гору и репетируют, это поторговав‑то мануфактурой по сниженным ценам лет десять‑двадцать?

Да, кажется.

Что ж, Мунк, тогда ты правильно выбрал диспозицию, готовься продолжать свое дело, создавай родину и все такое. Во всяком случае, это разумное и трезвое дельце, особенно после той карточной блевотины, в которой мы валялись последние двенадцать лет. Начал ты с торговли будущим – скупал срочные контракты, сумасшедший на рынке. Эй, куда это ты, Каир?

Каир поднялся на ноги. Он, покачиваясь, прошел в переднюю, вернулся с каменным ларцом и поставил его на стол. Он улыбнулся и протянул руку за картами. Мунк дал ему колоду, и Каир начал тасовать.

Что это? спросил Джо.

Ларец, сказал Каир.

Да уж вижу, что ларец. А почему каменный?

Их делали из камня, чтобы выдерживали удары времени. Его мне однажды дал Менелик. Он нашел его в королевской гробнице во время раскопок.

Ну и что в нем?

Прах и пепел.

Пепел чего?

Пепел сорокалетней беседы на берегах Нила. Длинные воскресные дни за вином и барашком со специями в грязном ресторанчике на открытом воздухе у Нила, бассейн, в котором плескались сонные утки, клетка, приютившая крикливых павлинов, которые без конца спаривались, и яркие непристойные истории, вытканные под сенью плюща и цветов, и официанты, которые так высоко воспаряли на своих коврах‑самолетах над годами, что просто не шевелились больше, не могли пошевелиться, не могли себе представить, зачем шевелиться. Длинные воскресные дни, а в конце – блаженное опьянение и прыжок в прохладную воду.

Конечно, сказал Джо, это мы знаем. Но пепел?

Это пепел двух друзей, которые встретились на египетском базаре в начале девятнадцатого века. Они тогда оба были молоды и едва вступили на разные пути. Один – черный раб, другой – английский лорд.

Джо тихо присвистнул.

У тебя там прах старины Менелика и Стронгбоу? Да.

Где ты его взял?

Просто пошел и взял.

И что ты собираешься с ним делать?

Ранней весной, когда Мунк уедет к Софии, я увезу этот ящик в Египет. Дождусь подходящего воскресенья и пойду в тот грязный ресторанчик на берегу Нила, где они вели свою беседу длиной в сорок лет, а если его больше не существует, найду похожий. Там я закажу вино и барашка со специями, наемся до отвала, откинусь на спинку кресла и скоротаю день, слушая, как беседуют Менелик и Стронгбоу. Я снова послушаю, как они рассказывают историю потрясающего Белого монаха Сахары и его девятисот детей, и ту, которая наделала шуму в Европе, историю Камня Нумы, который Стронгбоу закопал у входа в карнакский храм, и буду стучать по столу и требовать еще и еще вина и барашка, и буду вместе с ними реветь от смеха над этими старыми историями, над всеми этими чудесными историями. Как Менелик провозил труд Стронгбоу в Египет во чреве гигантского каменного скарабея, и как Стронгбоу бродил по Гиндукушу и возвращался, чтобы побродить по Тимбукту, и как Менелик строил просторный дом на вершине пирамиды Хеопса, и как он понял, что боится высоты, и вместо этого удалился от дел в саркофаг Хеопсовой мамаши, сжимая в руке увеличительное стекло Стронгбоу. И как Стронгбоу в конце концов нашел мир в холмах Йемена, в простом шатре дочери пастуха‑еврея. Империи купленные и империи проданные, и неизвестный ученый, величайший мудрец своего века, бывший раб, настолько умный, что говорил на языке, исчезнувшем более тысячи лет назад; и молодой исследователь, который решил начать свой хадж длиною в жизнь с того, что оповестил весь мир о том, как он однажды полюбил в Персии. И все остальное, все чудесные старые истории, которые они рассказывали друг другу. Тогда им обоим было за девяносто, и они знали, что скоро уйдут. Они и ушли, почти одновременно, всего за несколько месяцев до Первой мировой. Все‑все. Вино, еда и истории, которые никогда не кончались, потому что им все было мало.