Код Атлантиды - Павлоу Стэл - Страница 16

– Вспышки на Солнце сыграли злую шутку с электрооборудованием самолета, – продолжил Хаккетт. – Буря послужила буферной зоной, в которую нам удалось сбежать.

До Новэмбер дошло.

– Хаккетт? Доктор Джон Хаккетт? Из института Санта-Фе?

– Иногда меня приглашают в Санта-Фе читать лекции. Но сейчас, как видите, я не преподаю.

Скотт удивился.

– Ты с ним знакома? – спросил он у Новэмбер.

– Я о нем много слышала. Доктор Хаккетт – гений, один из самых блестящих ученых, занимающихся теорией сложности вычислений.

– Вы очень добры.

Хаккетт пожал плечами, делая вид, что смущен.

– Откуда вы узнали, что нам надо влететь в бурю? – с пылом спросила Новэмбер, видя боковым зрением, как Скотт, когда все внимание Хаккетта сосредоточилось на ней, многозначительно на него уставился.

Скотту, по-видимому, пришло в голову, что он обязан внести в дело некоторую ясность.

– Ей всего девятнадцать.

Хаккетт заулыбался.

– Да, да, – сказал он. Новэмбер улыбнулась в ответ. – На самом деле все это очень непросто. Связано с заряженными частицами, электрическими потенциалами. Ионизацией. Солнечным ветром, трением… и еще раз трением.

Скотт повысил голос:

– Эй!

Хаккетт резко повернул голову.

– Ей всего девятнадцать, – повторил Скотт.

Хаккетт вновь посмотрел на расширившую глаза девочку и произнес:

– По-моему, он считает, что я глух.

Новэмбер присмотрелась к нему повнимательнее. И с невинным видом поинтересовалась:

– Вы, случайно, не под наркотой?

Раздался громкий смех, и ее сердце сжалось от приступа стыда. Но когда ей улыбнулся и подмигнул майор Гэнт, она подумала: все не зря. Как же чертовски привлекательны эти ребята в форме!

Наконец они пришли к двери с надписью: «Молекулярная физика, квантово-механическое туннелирование».

Кабинет служил смотровой площадкой, откуда можно было наблюдать за происходящим в расположенной внизу основной лаборатории. Перед огромными выступающими окнами, наклоненными наружу под углом в сорок пять градусов, стоял ониксовый стол. За стеклами, сотней футов ниже, работали ученые. Их машины были настолько огромными, что лаборантам для установки и проверки отдельных стальных компонентов приходилось забираться наверх при помощи лестниц.

Мейтсон прошел к столу и с поразительной четкостью, будто несколько недель подряд репетировал, разложил бумаги и развернул карты. На одну из стен он повесил экран, к которому прикрепил цифровые фотографии.

Пирс провел к столу остальных, словно чрезмерно старательный официант, выдвинул стулья, сел на один из них, наклонился к Скотту и пробормотал:

– Простите, что так сильно сжал вам руку. Я… гм…

Он резко замолчал, наверное, вдруг подумал о чем-то другом. Глаза Пирса нервно бегали, взгляд ни на секунду не останавливался на Скотте. Неожиданно он наклонил голову, решив заняться бумагами.

Скотт взглянул в другую сторону и обнаружил, что Новэмбер сидит на соседнем стуле. Она была невообразимо близко, на расстоянии, позволяющем поцеловаться. Скотт, вздрогнув, откинулся на спинку и заставил себя улыбнуться.

– Простите.

Новэмбер тоже улыбнулась ему, но что ее улыбка значит, он так и не понял.

Теперь на столе возвышались бесчисленные кипы бумаг. Возможно, их было гораздо больше, чем требовалось. Пирс окинул Скотта горящим взглядом.

– Ужасно интересно.

Хаккетт пристально посмотрел на Мейтсона. Взглянул на снимок айсбергов на экране. И опять сосредоточил внимание на Мейтсоне.

Тут его осенило.

– Вы были на танкере. – Он произнес это таким тоном, что все вокруг замолкли и напрягли слух.

Скотт и Новэмбер сразу сообразили, что Хаккетт имеет в виду. Об этом событии целую неделю только и говорили в новостях. Между Америкой и Китаем на почве несогласия в отношении прав на природные ресурсы Антарктики грозила вот-вот вспыхнуть война. Позиция Штатов заметно ослабла после того, как был замечен их нефтяной танкер, пытавшийся тайком покинуть Антарктику. Правительство заявило, что ни о чем не имеет понятия. С того самого дня, как новость на прошлой неделе стала достоянием общественности, штаб-квартиру корпорации «Рола» в Нью-Йорке атаковали репортеры.

Вот почему его узнали. Ральфу Мейтсону не повезло: он попал в кадр в ту минуту, когда сходил с судна на берег. Этот парень определенно был на танкере.

Мейтсон молча кивнул.

– Чем вы там занимались? – прямо спросил Скотт.

Пирс поспешил коллеге на помощь.

– Я восхищен вашими работами, доктор Скотт, – заметил он. – Сам я провел несколько исследований, касающихся зороастризма. Если я ничего не путаю, Заратустра излагал свое учение самому Пифагору?

– Да, – подтвердил Скотт. – Заратустра оказал значительное влияние на Древнюю Грецию.

– Простите, – волнуясь, вставила Новэмбер, – но какое отношение имеет этот Заратустра… Я правильно его называю? Какое он имеет отношение к работам доктора Скотта?

– Митра, – нетерпеливо пояснил Пирс.

Гэнт и Хаккетт переглянулись. Очевидно, и их разговор начинал сбивать с толку.

– Пояснить? – предложил Скотт.

Пирс улыбнулся и застенчиво пожал плечами.

– О да. Конечно. Будьте так добры.

Он провел по волосам пятерней и, зажав между большим и указательным пальцами ручку, откинулся на спинку стула с видом человека, обожающего науку. Любое произносимое Скоттом слово он сопровождал одобрительными кивками.

– Заратустра жил на земле, которую теперь мы называем Ираном.

– Значит, он мусульманин?

– Нет. Ислам возник по меньшей мере тысячелетие спустя. На территории Ближнего Востока зародилась масса культур: амореев, халдеев. Но первой была шумерская, по сути Шумер – древнейшая из известных миру цивилизаций.

– Их письменность мы называем клинописью, – вставил Пирс, сияя.

– Верно. Древние греки считали, что науки взяли начало в Вавилоне и в Египте. Рассказы о том, что математику изобрели греки, – миф. Греков обучили вавилоняне и египтяне. Не только математике, но еще и философии, астрологии, алхимии. Сам Платон это подтверждает, а ряд ученых из-за элементарной заносчивости предпочитают не принимать во внимание.

– В центре учения Заратустры – бог Ормузд, – добавил Пирс. – Ему принадлежит и идея ангела-хранителя.

Хаккетт полюбопытствовал:

– Кто такой Митра?

– Культ Митры – ответвление зороастризма. Как баптизм – христианства. Митра был богом солнца, покровителем мирных, доброжелательных отношений между людьми. Закат и рассвет его почитатели ассоциировали со смертью и воскрешением. Символом солнца для них служил крест. Точнее, на письме светило изображали в виде ореола. А в архитектуре для простоты – в форме креста.

– Многие мировые культуры обозначают солнце именно крестом, – вставил Пирс.

Хаккетт вскинул бровь.

– Солнце?

Во взгляде Новэмбер блеснуло недоверие.

– В самом деле?

Пирса ее реакция привела в замешательство. Поерзав на стуле, он произнес с оборонительной интонацией:

– Да.

– Настоящее приспособление для распятия, – продолжил Скотт, – не крест, а множество поперечных балок. Креста не существовало. По крайней мере до тех пор, пока художники не придумали рисовать светящийся ореол вокруг головы Христа…

– Позаимствовав эту идею у скульпторов, ваявших статуи Гелиоса – греческого бога солнца.

– То есть мы опять возвращаемся к шумерам, – заключил Скотт.

В кабинете воцарилась тишина: до всех стало наконец доходить, о чем речь. Культ Митры формировал понятия рая и ада, Тайной вечери, жертвоприношения и вознесения. Своими корнями он уходит в шумерские традиции.

– Первыми о Всемирном потопе и Ное написали шумеры. Полагаете, именно это вы обнаружили? Раннюю версию «Эпоса о Гильгамеше»?

– Гм… Не совсем так, доктор Скотт, – ответил Гэнт.

– Простите, что надоедаю, но… – Новэмбер была воспитана строго в духе христианства, все эти концепции давались ей с большим трудом. Однако, к ее чести, просто отмахнуться от них она и не подумала. – Вы сказали, доктор Скотт, любая крупная религия в истории что-то заимствовала у предшествующей. Допустим, но если так, у кого тогда переняли свою веру шумеры? Откуда они вообще взялись?