ProМетро - Овчинников Олег Вячеславович - Страница 86

Оставайтесь под ней – сколько угодно! – но не пытайтесь выбраться на поверхность. Это вас убьет.

– То есть, – я подвел черту, – даже через сорок минут мы не выберемся из-под земли?

– Я рад, что ты понял меня правильно. Ни через сорок, ни через пятьдесят, далее по индукции. Ни-ког-да.

– Странно, – заметил я. – Мне отчего-то кажется, что как раз сейчас мы движемся вверх.

– Уверяю тебя, это продлится недолго.

– Вы нас остановите? Я имею в виду, не вы лично, а какие-нибудь порождения вашего больного ума. Как насчет динозавров, которых вывел и приручил еще академик Павлов накануне Второй Мировой для борьбы с драконами, которых якобы вырастили в пробирках японские генетики?

Валерьев с легкостью перехватил мой мяч:

– …на чьи лаборатории американцы сбросили атомные бомбы?

И послал его куда подальше:

– Вот уж полная чушь!

– Возможно, – согласился я. – Так кто же нас остановит?

Ответ Валерьева отличался лаконичностью.

– Время.

– ?

– В половине второго в метро отключат ток. Ваш вагон остановится, а потом быстро покатится под уклон, откуда вам не выбраться уже никогда. И чем упорнее вы будете карабкаться вверх, тем быстрее наступит момент смены направления. Пусть это и звучит парадоксально, на самом деле мы остаемся в рамках железной внутренней логики: при движении по часовой стрелке половина второго приближается гораздо быстрее. Так что время сейчас работает против вас.

– Против нас, – поправил я.

– Что?

– Да так, мысли вслух. Вы, писатели, наверное, так не умеете… Значит, получается, что и через час я не доберусь до Новослободской?

– Слушай! – голос Валерьева стал недовольным. – Твоя недогадливость перестает меня забавлять. К чему ты клонишь?

– Сейчас, – темп разговора нарастал, и мне это начинало нравиться. – Сейчас скажу… Но сначала еще один наводящий вопрос. Чего же вам, дорогой Валерий или Игнат, не сиделось в вашей тихой, уютной реальности? Зачем вас понесло сюда, где все логично, как мой ночной кошмар? Зачем вы повстречались мне в метро этим долгим ноябрьским вечером?

– Ты находишь это странным?

– Нет-нет! Это так естественно: захотеть прокатиться на поезде-смертнике, особенно если точно знаешь, когда сойти. Или посидеть на электрическом стуле, не надевая шлема с проводами, поскольку негигиенично.

– Помедленнее, пожалуйста, – простонал Валерьев. – Я записываю.

Я не удостоил его вниманием.

– Знаете, как это называется, когда писатель А едет в метро и пишет роман о том, как писатель А едет в метро и пишет роман о том…

– Рекурсия? – предположил Валерьев.

– Нет. Ба-а-альшая ошибка!

– Ты, кажется, пытаешься мне угрожать? Очень мило.

– Умиляйтесь! – разрешил я. – Раскачивайтесь на электрическом стуле! Любуйтесь на фотографии жертв землетрясения! Смотрите перед сном «Дорожный патруль», где много обожженных трупов в приспущенных трусах! Вы имеете полное моральное право заниматься этим, потому что теперь вы наш! Вы на несколько волнующих минут погрузились в нашу реальность и теперь повязаны с ней навсегда. Точнее, на ближайшие семьдесят восемь минут. С того самого момента, как вы так неудачно сели рядом со мной, вы стали частью этой вывернутой реальности. Такой же частью, как я, как Игорек, как Женя, как Петрович… Вы – один из нас. Вы пропитались насквозь собственной извращенной логикой.

– Ты сам себя путаешь. Не понимаю пока зачем, но именно путаешь. Да, я заглянул в вашу реальность, вдохнул ее затхлый воздух, даже пропальпировал ее изнутри. Но это длилось, как ты верно заметил, всего несколько минут. Я появился и исчез. Теперь я снова дома, мне тепло и уютно. По крайней мере, мне не приходится вдыхать запах горелой резины и слизывать кровь с губ, и плечо у меня не саднит от удара прикладом. Я сижу в любимом кресле, нянчу на коленях остывший кофе и зачем-то треплюсь по телефону с побочным продуктом собственного воображения. И на ногах у меня, если хочешь знать, такие нелепые тапки с плюшевыми зайцами.

Я начал смеяться до того, как он закончил говорить. Громко и так неестественно, что самому стало противно. То, что я затевал, было откровенным блефом, почище, чем у Ларина с его прототипом плазменного турбогенератора, но в то же время – не просто блефом. Потому что в глубине души… и даже не в глубине, а где-то ближе к поверхности меня переполняла непонятная уверенность в том, что каждое слово, изреченное мною, станет Истиной.

– Вы ув-ве-рены? – просмеялся я в трубку.

– В чем? Насчет тапок с зайцами?

– В том числе. Ох, извините… – я заставил себя успокоиться. – Вы уверены в том, что вы дома?

– Да.

– Отлично. Тогда ответьте, пожалуйста, еще на один вопрос. Почему меня, героя вашего черновика, тоже нестерпимо тянет домой? Причем к строго определенному моменту времени: ноль часов, сорок восемь минут?

– А я почем знаю? – удивился Валерьев. – Я не контролирую мелкие душевные порывы моих героев.

– Но вы же автор! Предложите какую-нибудь правдоподобную версию.

– Правдоподобную? Попробую… Предположим, ты торопишься домой, чтобы не пропустить очередную серию «Монти Пайтона».

– Неплохо, но не то! «Монти Пайтон», да будет вам известно, начинается в ноль тридцать пять.

– Тогда не знаю, – сдался писатель.

– Ну хорошо, допустим… Попробуем по-другому…

Я готовился к выстрелу вслепую, даже глаза зажмурил. Я чувствовал себя поразительно спокойным и почти не сомневался, что попаду в цель. И вот я выстрелил:

– Чем же тогда вы объясните то, что произошло шестнадцатого апреля?

– Шестнадцатого апреля? – в голосе Валерьева слышалось неподдельное изумление. – А какого года?

– Прошлого.

Валерьев молчал несколько секунд.

– Зачем тебе? – наконец спросил он. – Ладно, скажу… В тот день я потерял своего лучшего друга.

Ну вот и все, подумал я. Вот мы и поквитались.

От груза, который только что свалился с моих плеч, мне полагалось бы воспарить к потолку, но вместо этого я тяжело приземлился на сиденье. Облегчение придавило меня к земле.

– Это имеет какое-нибудь отношение к нашему противостоянию? – спросил Валерьев.