ProМетро - Овчинников Олег Вячеславович - Страница 39

Поезд только замедлял свой ход, а я уже послушно бежал к последней двери последнего вагона, прихрамывая на левую ногу с недообутым ботинком. Споткнулся о холодный взгляд бесконечно красивых зеленых глаз, переступил через него. Что в нем было? Порицание? Презрение? По-моему, и то, и другое, и еще немного… ревность? «Эх ты, – читал я в глазах девушки-мечты, – а я-то тебе…» Интересно, что? Пыталась отдавить ногу? Ну ты даешь, Солнце! Какое право ты имеешь меня ревновать? Кто ты мне? Обижаешься, что я выбрал не тебя, а…

Стоп! О чем я? Что значит выбрал? И почему она так на меня смотрит? А отчего я вдруг захромал? И, кстати, где мои носки? О черт! Кто их засунул мне в карман?

Неужели я допился до провалов памяти?

Краем глаза я заметил Евгения и Игорька. Они сидели плечом к плечу, увлеченно склонившись над какой-то газетой. Пусть читают, сейчас не до них…

Вот и последняя дверь, еще закрытая. Значит, есть время поправить левый ботинок. Верхние пуговицы рубашки застегивать не стал: жарко. Носки тоже наденем потом. Все потом.

Поезд почти остановился, но платформа станции все не появлялась. А когда появилась – не постепенно, как всегда, а мгновенно и целиком, – я едва ее не проглядел. Платформа шириной в комнату!

Или даже не так. Комната, выполняющая роль платформы.

В любом случае невидимый диктор из кабины машиниста (к тому времени я уже считал его скорее живым человеком, сознательно изменяющим свой голос, нежели магнитофонной записью) должен сейчас гордиться своим остроумием. Поезд остановился и призывно распахнул все двери. Но выйти можно было лишь через одну из них, именно ту, и перед которой стоял я, все остальные раскрылись в опостылевшую до зубовного скрежета полутьму тоннеля.

Я вытянул руки вперед и зажмурился, прежде чем сделать шаг из вагона, потому что опасался снова налететь с разбегу на невидимую стену. Однако на этот раз обошлось. Стены не было. Или я научился проходить сквозь нее. Сделав пару шагов, я открыл глаза и увидел длинную узкую комнату, дальнюю стену которой как-то уж слишком по-катаевски украшала маленькая железная дверь. Других дверей в комнате я не заметил. Бетонный пол был покрыт толстым слоем пыли. Она вздымалась фонтанчиками всякий раз, когда я делал шаг, и надолго зависала в воздухе, не оседая. По дороге к двери я успел чихнуть четыре раза. Правда, при блилайшем рассмотрении выяснилось, что передо мной не дверь, а, скорее, дверца: ее нижний край располагался на уровне моих колен, верхний – чуть ниже линии взгляда. Ручка на дверце отсутствовала, зато к верхней се части двумя гвоздями с бурыми от ржавчины шляпками была прибита фанерная табличка с кривоватыми буквами:

Т А Й Н А ВКЛ

Слева направо интервал между буквами становился все меньше, последние три почти сливались друг с другом, а во всей фразе чувствовалась незавершенность. Чуть ниже таблички, под трехбуквенным «ВКЛ» из дверцы выпирала большая красная кнопка. Я мысленно перекрестился и нажал на нее: все равно ничего лучшего не приходило в голову.

Спустя пару секунд из-за дверцы донесся протяжный жалобный звук, и ее левая сторона выступила из стены на несколько миллиметров. Я ухватился за край кончиками пальцев, потянул на себя… и чуть не умер от страха, почувствовав, что какая-то неведомая сила помогаем мне открыть дверь, толкая ее изнутри. Что-то, посыпавшееся с той стороны, коснулось моих пальцев. Я вздрогнул и отдернул руку.

«Монетка! – подумал я, глядя на круглую лунку, образовавшуюся на пыльной поверхности. – Еще одна!»

А потом железная дверца со скрежетом распахнулась, и в дверной проем хлынул звенящий поток, который сперва сбил меня с ног, а потом погреб под толстым слоем… чего бы вы думали?

– Золото! Золото! Золото! – с упрямством Айболита, спешащего в Лимпопо, монотонно вскрикивал я, тщетно пытаясь встать на колени. – Золото! Золото! Золото!

Я замолчал только после того, как одна монетка, пыльная и невкусная, залетела мне в рот.

– Тьфу, мать! – произнес я и выплюнул ее на ладонь. На вид, как и на вкус, кругляш оказался пластмассовым, а золотистым – только по цвету. Жетончик на метро, из полупрозрачного этого… я же где-то читал название… полиметилакрилата. И вообще, похоже, выросшая вокруг меня груда металла и пластика сплошь состояла из мелких круглых предметов, которые человечество умудрилось запихнуть в турникетные щели, наверное, за всю историю своего существования. Залежи желтых жетонов. Древние месторождения зеленых, выпущенных специально к какому-то юбилею московского метрополитена. Богатые жилы медных жетонов, похожих на шоколадные медальки в золотистой фольге. Непонятно откуда взявшиеся вкрапления телефонных жетончиков: и коричневых пластмассовых, и металлических с двумя незавершенными распилами и буквами «МТС». Но все это – только жалкие добавки, заполняющие бреши в основной породе, которую, разумеется, составляли медные пятикопеечные монеты. Натертые до блеска руками рабочих и крестьян пятачки.

Когда бьющий из стены сверкающий поток ужался до тонкой струйки, я медленно и осторожно, как если бы лнигался по ненадежному мартовскому льду, начал сползать с «денежной пирамиды». Отполз на пару метров, встал на четвереньки и отряхнулся, как выбравшаяся из воды собака. Брызги металла полетели в разные стороны, монетки и жетончики выскакивали у меня из-запазухи, из карманов и рукавов рубашки, словно у незадачливого контрабандиста. Я выпрямился и заглянул через дверцу в соседнюю комнату, надеясь отыскать какой-нибудь выход, но увидел только покатую гору все – и |й же звенящей мелочи, заполнившую все пространство от пола до потолка. Тогда я заправил рубашку в джинсы, потрепал серые от пыли колени, сплюнул и отравился к терпеливо ожидающей меня последней двери последнего вагона.