Пой, Менестрель! - Огнев Максим - Страница 59

— Прежде надо было заплатить за позволение играть, — перебил Стрелок.

— В том-то и дело. Я потому и не пошла с ними, чтобы не выглядело представлением. Они решили играть поодиночке где-нибудь на площади, в тавернах…

— Ну и… — поторопил Стрелок.

— Поначалу это им удавалось. Только все же приходилось платить…

— Кому?

— Не знаю. Каким-то людям… Они собирали дань с нищих, а заодно и с музыкантов.

— Много отбирали? — сквозь зубы спросил Стрелок.

— Да… Но это было еще не страшно, все-таки им кое-что оставалось. А потом… Однажды они явились очень поздно, в порванной одежде, все в синяках…

Стрелок поднялся. Плясунья смотрела не на него, а на свои пальцы, крошившие лепешку.

— Не знаю хорошенько, что случилось: то ли Скрипач не заплатил, то ли заплатил, а с него вновь потребовали деньги и он отказался… Их избили, но мало этого…

Плясунья вновь замолчала. Стрелку казалось, будто пауза никогда не кончится. «Шварк-шварк», — Гильда терла закопченный котел. Потрескивали дрова в очаге. Барабанили по ставням дождевые капли. Плясунья вскинула глаза на Стрелка:

— У Скрипача сломали скрипку.

Едва дождавшись, пока рассветет, Плясунья кинулась будить музыкантов.

— Вставайте, — приговаривала она, барабаня в дверь. — Стрелок вернулся.

Одновременно Гильда впустила в дом Оружейника и Менестреля. Певец тотчас угодил в объятия Стрелка. Охотник пристально и пытливо оглядывал его: оправился ли от болезни? Менестрель по-прежнему был худ, в лице не хватало краски, но глаза насмешливо щурились, голос звучал звонко и бодро.

— Давненько не виделись.

— Двадцать дней.

— Для меня — год. После темницы я и глаз открыть не мог.

— Это я виноват. Ты предупреждал.

— Я и сам мог бы поостеречься. Ехал открыто, останавливался в тавернах, вот и угодил в западню.

— Тебя догнали люди Артура?

— Представь, я и не заподозрил ничего. Начиналось как обычная трактирная драка… Объявили зачинщиком. Лишь когда в столицу повезли, догадался. Тогда-то обмер, понял: за тебя крепко возьмутся… Бежать не удалось. О твоих подвигах мне рассказали. — Он кивнул на Гильду.

— Какие там подвиги… — Стрелок отмахнулся, обменялся рукопожатием с Оружейником.

Плясунья упорно стучалась в комнату музыкантов. Отворил Флейтист.

— Стрелок? Вернулся? — Он ринулся по лестнице, на ходу натягивая куртку.

Внизу звучал хор радостных голосов, смеялась Гильда. Плясунья не побежала за Флейтистом. Медленно переступила порог комнаты. Скрипач, одетый, сидел у окна. Руки его праздно лежали на коленях. Плясунью он окинул равнодушным взглядом. Она осторожно приблизилась — так подходят к тяжело больному. Постояла рядом, сказала:

— Стрелок вернулся.

— Я слышал, — откликнулся Скрипач, глядя в окно.

— Не хочешь его повидать?

— За столом увидимся, — равнодушно промолвил Скрипач.

Плясунья рассердилась, но постаралась сдержаться. Скрипач сделал над собой усилие, спросил:

— Удалось ему освободить королеву?

Судя по тону, судьба королевы занимала его так же сильно, как результат прошлогодних петушиных боев.

— Нет, не удалось.

Скрипач кивнул, словно именно этого и ожидал. Плясунья прошлась по комнате, окинула взглядом развороченные постели, подняла валявшийся на полу скомканный плащ.

— Я все думаю, как бы вела себя, если бы сломала ногу и не могла танцевать. Не представляю, чтобы сидела в бездействии. Я бы придумывала новые упражнения, разминала и разминала ногу…

— А останься ты на всю жизнь хромой?

Плясунья задохнулась. Вымолвила после паузы:

— Ты руки не лишился.

Скрипач не ответил. Плясунья не уходила.

— Бесполезно сидеть вот так, исполнившись жалости к себе. Задаваться вопросом: что я совершил, в чем провинился? За что такие беды? Пребывать в уверенности: мир несправедлив.

— А что, справедлив? — разжал губы Скрипач.

— Делай его справедливым.

— Может подскажешь, как?

— Меня восхищает Гильда, — отозвалась Плясунья. — Она не кричит в отчаянии: мир плох, изменить его я не в силах. Не пытается угадать: будет ли от ее трудов толк, или за них и браться не стоит? Просто делает то, что может сделать. Гильда уверена: если от нее потребуется большее, силы найдутся.

— Уговорила, с завтрашнего дня начну расписывать чашки.

— Перестань, — поморщилась Плясунья. — У тебя отняли скрипку, но руки и голову оставили. И сердце.

Скрипач не ответил.

— Послушай, — заговорила Плясунья как можно мягче. — Еще целы деньги, переданные Стрелку королевой. Пойдем к лучшему скрипичному мастеру в городе…

Скрипач вскочил.

— Что ты понимаешь! — воскликнул он. — Моей скрипке был век от роду! Она имела свое имя, свою душу, свой голос… Она… Она…

Он махнул рукой и сел. Плясунья молчала, не зная, что ответить, но Скрипач заговорил сам:

— Предположим, сломанные ноги зажили, но былой подвижности не обрели. Могла бы ты танцевать «вполсилы», помня, как отплясывала раньше? Так и я. Каково играть на другом инструменте, зная, какую музыку извлекал смычок прежде?

Плясунья долго смотрела на него.

— Научись играть так, чтобы любой инструмент пел в твоих руках, как скрипка с именем.

— Бесполезно, — прошептал Скрипач.

Плясунья вспыхнула:

— Откуда ты знаешь, что полезно, а что нет. Ты не можешь заглянуть в будущее.

— Не надо заглядывать в будущее, чтобы видеть — они побеждают. Их тьма, и они сильнее. У них власть и могущество. А ты не можешь сберечь то, что любишь.

— Прекрасный повод покончить жизнь самоубийством. Вот они обрадуются. Они и хотят, чтобы мы с тоски удавились. А еще лучше — удавили друг друга.

— Говори что хочешь, но они побеждают.

— Еще бы! Ты сам отдаешь им победу.

— Даже Стрелок потерпел поражение. Это судьба.

— Судьба? — переспросила Плясунья. — Рассуждай Стрелок, как ты, давно бы отдался в руки Магистра. Вспомни, каково ему пришлось. Менестрель — в темнице. Принцесса за другого замуж вышла. По всему королевству стражники рыскали. Даже имени не оставили, оборотнем объявили. Как было не сломаться? Не сломался. Судьба — это ты сам и твой выбор. Одни предпочитают идти в рабство к Магистру. Другие и в темнице продолжают петь.

— Я не выбирал сломанную скрипку, — заметил Скрипач.

— Зато ты, кажется, выбираешь сломанную жизнь, — в гневе откликнулась Плясунья, направляясь к двери.

— Спляши, хромоножка, — бросил Скрипач.

Плясунья обернулась на пороге:

— Ты здоров, сыт и на свободе. И еще смеешь жаловаться? Перестань жалеть себя и подумай о тех, кому приходится хуже. Таких достаточно.

Она вышла из комнаты и тут же вернулась.

— Стрелок устал и огорчен. Думаю, его подбодрила бы веселая музыка. А слух его не настолько изощрен, чтобы отличить звучание прекрасного инструмента от просто хорошего.

Теперь она ушла.

— А я надеялся, на завтрак будет рыба, — разочарованно протянул Оружейник, увидев тушеные овощи.

— Рыба? Какая рыба? — удивилась Гильда.

— Жареная или вареная. Ты же вчера покупала рыбу.

— Я? Рыбу?

— Ну как же, — вступил в разговор Флейтист, — когда мы утром встали, так вкусно пахло жареной рыбой.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво возразила Гильда. — Наверное, вам померещилось.

Флейтист повернулся за подтверждением к Стрелку и Плясунье, но те с небывалым увлечением изучали шедшую по краю стола резьбу и, разумеется, не слышали ни слова из разговора.

— Я видел на столе рыбьи головы, — не унимался Оружейник.

— В самом деле? Может, кошка поработала? — предположила Гильда.

— И почистила рыбу?

— Мне кажется, кто-то заелся, — решительно заявила Гильда, раскладывая по тарелкам дымящиеся овощи.

Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме стука ложек. Потом Флейтист спросил: