Единорог - О'Доннел Питер - Страница 70

Лок подвинул к себе блокнот и стал рисовать гранатомет в разобранном виде. Чу закурил сигарету и молча уставился в пространство.

Три дня тому назад Модести стала свидетельницей первой дисциплинарной экзекуции. Один турок из подразделения Хамида сломал челюсть нимфоманке Лейле. Ее отправили на самолете куда-то лечиться, а на следующий день турок погиб на арене от железных рук Близнецов.

В качестве оружия турок выбрал саблю и попытался разрубить оплечье лат, соединявших Близнецов. Но клинок турка так и не коснулся кожаной трубки. Близнецы легко обезоружили беднягу, превратили его лицо в кровавое месиво и только потом добили, заколов его же саблей.

Модести наблюдала спектакль с каменным лицом. Она не переживала из-за турка, но празднично-театральная обстановка казни вызвала в ней глубокое отвращение. Она понимала, что те же чувства испытывает и Вилли, хотя и на его лице не дрогнул ни один мускул.

Теперь же братья, сражавшиеся на арене словно единое целое, сидели и исходили злобой друг к другу.

Карц вышел из своего оцепенения, подошел к двери и удалился. Вилли Гарвин сидел за столом и с задумчивым лицом тасовал карты. Он не смотрел на Модести, но она заметила, что он как бы невзначай почесал верхнюю губу пальцем. Это означало, что он хочет ей кое-что сказать.

Это было что-то новое. Обычно, сталкиваясь в столовой, они выказывали по отношению друг к другу все признаки враждебности. Окружающие успели к этому привыкнуть и принимали их трения вполне спокойно, поскольку дело свое они делали хорошо.

Постепенно Модести сжимала тиски, в которых оказалось ее подразделение. Она гоняла их до седьмого пота, и ее собственная сила и выносливость служили для них образцом и ориентиром. Когда они выполняли очередное задание, с полной выкладкой и в сложных условиях, она была рядом, выполняя те же самые нагрузки, подгоняя их и словом и примером.

Она похудела, лицо и руки сделались обветренными, ногти неухоженными. Модести подозревала, что о ней вовсю судачат, строят на ее счет разные догадки, но, так или иначе, никаких проблем на сексуальной почве у нее не возникало. Она была недосягаема для них, и никто не делал попыток преодолеть барьер. Они теперь даже ею гордились. Поначалу подразделение стало мишенью шуток бойцов из других отрядов, но вскоре шутки прекратились. Теперь о Модести рассказывали легенды, быть в ее подразделении считалось знаком доблести.

Впрочем, она и сама многому от них научилась. Ее умение обращаться с пистолетом или винтовкой лишь отчасти покрывало ситуации, способные возникнуть в новой боевой обстановке, и поэтому многие из них куда лучше обращались со стрелковым оружием в военных условиях. Но это вовсе не повредило ее престижу, так как она быстро усваивала новое. Ее зоркий глаз и умелые руки отлично адаптировались к тем видам оружия, которыми ей прежде не приходилось пользоваться.

Никаких проблем не возникло и у Вилли Гарвина. Его лично знали два десятка бойцов в этом лагере, а многие были наслышаны о его подвигах. Кроме того, он отлично разбирался во всех системах вооружения, поскольку до того, как стал работать у Модести, успел послужить в Иностранном легионе французской армии, а также в частях наемников. Вилли, правда, неважно стрелял из револьвера или пистолета, но удивительным образом эта неуклюжесть не распространялась ни на винтовки с автоматами, ни на более тяжелые виды оружия.

Он руководил своим подразделением с мрачной уверенностью и жесткой справедливостью. Его считали безжалостным и беспощадным сукиным сыном, но это принималось как должное и даже вызывало негласное одобрение. Когда начинали греметь выстрелы, жесткий командир был куда предпочтительнее мягкого слабака.

Последний раз Модести разговаривала с Вилли три дня назад в кабинете Либманна. Ее вызвали туда после того, как Вилли побывал в комнате радиста и вступил в обещанный контакт с Люсиль.

Разговор Модести и Вилли был коротким, поскольку при нем присутствовал Либманн.

— Ты с ней говорил?

— Да, с полминуты.

— Понятно, нам никто не обещал долгих разглагольствований. Ты уверен, что это была она?

— Уверен. Слышимость была хорошей.

— Что она сказала?

— Надо полагать, то, что ей было позволено сказать. Что она жива-здорова, что ее никто не обижает. Она еще спросила, когда я заберу ее. Потом она расплакалась.

— Люсиль — и плакала?

— Что в этом такого?

— Просто она не плакса.

— Ей сейчас тяжело. Она напугана.

— Ладно. Но ты, значит, уверен, что это была она?

— Да.

Модести коротко кивнула и вышла из кабинета. С тех пор они ни о чем не разговаривали.

Теперь Вилли хотел поговорить с ней. Причем не в столовой, а где-то без посторонних. В этом не было ничего удивительного. Ей тоже хотелось свободно пообщаться с ним, но, поскольку они уже успели убедить всех, что не испытывают сейчас друг к другу теплых чувств, нужно было не нарушить достоверности и сейчас.

Тамаз двинул вперед королевскую пешку. Внезапно Модести похлопала по плечу чья-то рука. Она оглянулась. Над ней стоял Вилли.

— Мне надо с тобой поговорить.

— О чем?

— На утро на вторник я зарезервировал дома для моих ребят. — Вилли имел в виду макет улицы для отработки приемов уличного боя. А ты сегодня побывала у Либманна и перенесла мои занятия на день.

— Правильно. Утро необходимо мне самой. Вечером у моих ребят опять учения, и нужно, чтобы они немного отдохнули.

— Слушай, у меня есть и свои проблемы.

— Ну так решай их.

— Не беспокойся, решу. Я пойду к Либманну и восстановлю все, как было. Если он не пойдет мне навстречу, я доложу Карцу.

— Господи, — фыркнула Модести, — ну зачем делать из мухи слона. Что мы, не можем договориться, что ли.

— Я не против. — В голосе Вилли было напряжение. — Когда?

— Завтра с утра. — Модести раздраженно показала на Тамаза, который окаменело смотрел на доску. — Не видишь, я играю?

— Когда именно завтра?

Она уставилась на доску, словно утратив интерес к своему собеседнику

— Завтра в десять я отправляю грузовик с муляжами, чтобы расставить их в домах. Можешь подъезжать, заодно мне поможешь.