Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений в одном томе

Высоцкий Владимир Семенович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений в одном томе - Высоцкий Владимир Семенович - Страница 127

127

Изменить размер шрифта:

«Мой черный человек в костюме сером…»

Мой черный человек в костюме сером —

Он был министром, домуправом, офицером, —

Как злобный клоун, он менял личины

И бил под дых, внезапно, без причины.

И, улыбаясь, мне ломали крылья,

Мой хрип порой похожим был на вой, —

И я немел от боли и бессилья,

И лишь шептал: «Спасибо, что — живой».

Я суеверен был, искал приметы,

Что, мол, пройдет, терпи, всё ерунда…

Я даже прорывался в кабинеты

И зарекался: «Больше — никогда!»

Вокруг меня кликуши голосили:

«В Париж мотает, словно мы — в Тюмень, —

Пора такого выгнать из России!

Давно пора, — видать, начальству лень!»

Судачили про дачу и зарплату:

Мол, денег — прорва, по ночам кую.

Я всё отдам — берите без доплаты

Трехкомнатную камеру мою.

И мне давали добрые советы,

Чуть свысока похлопав по плечу,

Мои друзья — известные поэты:

«Не стоит рифмовать „кричу — торчу“».

И лопнула во мне терпенья жила —

И я со смертью перешел на ты, —

Она давно возле меня кружила,

Побаивалась только хрипоты.

Я от суда скрываться не намерен,

Коль призовут — отвечу на вопрос,

Я до секунд всю жизнь свою измерил —

И худо-бедно, но тащил свой воз.

Но знаю я, что лживо, а что свято, —

Я понял это все-таки давно.

Мой путь один, всего один, ребята, —

Мне выбора, по счастью, не дано.

<1979 или 1980>

«Я никогда не верил в миражи…»

Я никогда не верил в миражи,

В грядущий рай не ладил чемодана, —

Учителей сожрало море лжи —

И выплюнуло возле Магадана.

И я не отличался от невежд,

А если отличался — очень мало,

Занозы не оставил Будапешт,

А Прага сердце мне не разорвала.

А мы шумели в жизни и на сцене:

Мы путаники, мальчики пока, —

Но скоро нас заметят и оценят.

Эй! Против кто?

Намнем ему бока!

Но мы умели чувствовать опасность

Задолго до начала холодов,

С бесстыдством шлюхи приходила ясность —

И души запирала на засов.

И нас хотя расстрелы не косили,

Но жили мы поднять не смея глаз, —

Мы тоже дети страшных лет России,

Безвременье вливало водку в нас.

<1979 или 1980>

«А мы живем в мертвящей пустоте…»

А мы живем в мертвящей пустоте, —

Попробуй надави — так брызнет гноем, —

И страх мертвящий заглушаем воем —

И те, что первые, и люди, что в хвосте.

И обязательные жертвоприношенья,

Отцами нашими воспетые не раз,

Печать поставили на наше поколенье —

Лишили разума, и памяти, и глаз.

<1979 или 1980>

«Под деньгами на кону…»

Под деньгами на кону

(Как взгляну — слюну сглотну)

Жизнь моя, — и не смекну,

Для чего играю.

Просто ставить по рублю —

Надоело, не люблю, —

Проиграю — пропылю

На коне по раю.

Проскачу в канун Великого поста

Не по враждебному — <по> ангельскому стану, —

Пред очами удивленными Христа

Предстану.

В кровь ли губы окуну

Или вдруг шагну к окну —

Из окна в асфальт нырну, —

Ангел крылья сложит —

Пожалеет на лету:

Прыг со мною в темноту —

Клумбу мягкую в цвету

Под меня подложит.

Смерть крадется сзади — ну

Словно фрайер на бану, —

Я в живот ее пырну —

Сгорбится в поклоне.

Я — в бега, но сатану

Не обманешь — ну и ну! —

Глядь — я в синем во Дону

Остудил ладони!

Кубок полон — по вину

Кровь пятном, и — ну и ну! —

Не идет он<а> ко дну, —

Выпьешь или струсишь?

Только-только пригубил —

Вмиг все те, кого сгубил,

Подняли что было сил

Шухер или хипеш.

<1979 или 1980>

«В одной державе, с населеньем…»

В одной державе, с населеньем… —

Но это, впрочем, все равно, —

Других держав с опереженьем,

Всё пользовалось уваженьем —

Что может только пить вино.

Царь в той державе был без лоску —

Небрит, небрежен, как и мы;

Стрельнет, коль надо, папироску, —

Ну, словом, свой, ну, словом, в доску, —

И этим бередил умы.

Он был племянником при дяде,

Пред тем как злобный дар не пить

Порвал гнилую жизни нить —

В могилу дядю свел. Но пить

Наш царь не смел при дяде-гаде.

Когда иные чужеземцы,

Инако мыслящие нам

(Кто — исповедуя ислам,

А кто — по глупости, как немцы),

К нам приезжали по делам —

С грехом, конечно, пополам

Домой обратно уезжали, —

Их поражал не шум, не гам

И не броженье по столам,

А то, что бывший царь наш — хам

И что его не уважали.

И у него, конечно, дочка —

Уже на выданье — была

Хорошая — в нефрите почка,

Так как с рождения пила.

А царь старался, бедолага,

Добыть ей пьяницу в мужья:

Он пьянство почитал за благо, —

Нежней отцов не знаю я.

Бутылку принесет, бывало:

«Дочурка! На, хоть ты хлебни!»

А та кричит: «С утра — ни-ни!» —

Она с утра не принимала

Или комедию ломала, —

А что ломать — когда одни!

«Пей, вербочка моя, ракитка,

Наследная прямая дочь!

Да знала б ты, какая пытка —

С народом вместе пить не мочь!

Мне б зятя — даже не на зависть, —

Найди мне зятюшку, найди! —

Пусть он, как тот трусливый заяц,

Не похмеляется, мерзавец,

Пусть пьет с полудня, — выходи!

Пойми мои отцовы муки,

Ведь я волнуюся не зря,

<Что> эти трезвые гадюки

Всегда — тайком и втихаря!

Я нажил все, я нажил грыжу,

Неся мой груз, мое дитя.

Ох, если я тебя увижу

С одним из этих! — так обижу!..

Убью, быть может, не хотя! —

Во как <я> трезвых ненавижу!»

Как утро — вся держава в бане, —

Отпарка шла без выходных.

Любил наш царь всю пьянь на пьяни,

Всех наших доблестных ханыг.

От трезвых он — как от проказы:

Как встретит — так бежит от них, —

Он втайне издавал приказы,

Все — в пользу бедных и хмельных.

На стенах лозунги висели —

По центру, а не где-нибудь:

«Виват загулы и веселье!

Долой трезвеющую нудь!»

Сугубо и давно не пьющих —

Кого куда, — кого — в острог.

Особо — принципы имущих.

Сам — в силу власти — пить не мог.

Но трезвые сбирали силы,

Пока мы пили натощак, —

Но наши верные кутилы

Нам доносили — где и как.

На митинг против перегара

Сберутся, — мы их хвать в кольцо —

И ну гурьбой дышать в лицо,

А то — брандспойт, а в нем водяра!

Как хулиганили, орали —

Не произнесть в оригинале, —

Ну, трезвая шпана, — кошмар!

Но мы их все <же> разогнали

И отстояли перегар.

А в это время трезвь сплотилась

Вокруг кого-то одного, —

Уже отважились на вылаз —

Секретно, тихо, делово.

И шли они не на банкеты,

А на работу, — им на страх

У входа пьяные пикеты

Едва держались на ногах.

А вечерами — по два, по три —

Уже решились выползать:

Сидит, не пьет — и нагло смотрит!

…Царю был очень нужен зять.

Явился зять как по заказу —

Ну, я скажу вам, — о-го-го!

Он эту трезвую заразу

Стал истреблять везде и сразу,

А при дворе — первей всего.

Ура! Их силы резко тают —

Уж к главарю мы тянем нить:

Увидят бритого — хватают

И — принудительно лечить!

Сначала — доза алкоголя,

Но — чтоб не причинить вреда.

Сопротивленье — ерунда:

Пять суток — и сломалась воля, —

Сам медсестричку кличет: «Оля!..» —

Он наш — и раз и навсегда.

Да он из ангелов из сущих, —

Кто ж он — зятек?.. Ба! Вот те на!

Он — это сам глава непьющих,

Испробовавший вкус вина.

<Между 1970 и 1980>