Черная Книга Арды - Васильева Наталья - Страница 81

Ты сам выбрал. Ты умрешь так, как умер он.

…сила, темная страшная сила — боль, рвущая внутренности, — жидкий огонь, вливающийся в тело, словно залили живот и грудь расплавленным металлом изнутри, — вся боль, бесконечные часы агонии Гэлторна — вся боль, перетекавшая из теряющего жизнь тела в обожженные ладони, — вся боль души, не ведающей, что ждет ее за гранью смерти, — вся боль…

Король Нолдор закричал.

И черно-багровая пелена заволокла мир перед его глазами.

…С трудом Изначальный поднял окровавленное, изломанное Силой тело короля. «Пусть лежит на вершине черных гор. Там будет его могила…»

Огромная тень упала вниз: орел подхватил тело короля Нолдор, удар острых когтей рассек лицо Мелькора — он согнулся от боли, закрывая лицо рукой — кровь ползла из-под его пальцев.

Стражи Твердыни видели все. И не смели сдвинуться с места. Такова была воля Учителя и его приказ. Но когда ринулась с неба огромная тень и он, пошатнувшись, закрыл лицо руками, воины бросились к нему.

— Глаза… глаза целы? — выдохнул один.

Закрыв ладонью изуродованное лицо, он протянул руку, словно ища опоры, и сжалось сердце от этого беспомощного жеста.

— Носилки, живо! — крикнул второй.

— Не надо, — сквозь зубы. — Я дойду. Покажите дорогу.

— Обопрись на мое плечо, Учитель…

… — Тано!

Мелькор рывком приподнялся на ложе:

— Я же приказал!..

Гортхауэр в ужасе смотрел в изуродованное лицо Изначального:

— Почему… кто… как же это… Это — ты?..

Сухой смешок:

— А кто же, по-твоему? Сильно изменился со времени нашей последней встречи, верно?

Края ран разошлись. Гортхауэр невольно отвел глаза.

— Вот, теперь и ты не можешь смотреть на меня.

— Нет, Тано!..

Это было мучительно — видеть, но Гортхауэр испугался, что оскорбил Учителя. Теперь он не смел опустить взгляд.

— Тано, — внезапно охрипшим голосом попросил он, — ты ранен, позволь я…

— Нет.

— Я только хочу помочь…

— Не сумеешь, — ровно сказал Мелькор. — Никто не сумеет. Я справлюсь сам.

— Я осмотрю раны, перевяжу… Я ведь умею…

— Нет.

Гортхауэр склонил голову:

— Тано, я понимаю…Но я не могу так… Позволь, я останусь.

— Уходи. Уходи, я прошу тебя, тъирни.

Можно было не подчиниться приказу. Можно было остаться, если бы гнал прочь. Но не послушаться этого печального и твердого голоса было немыслимо; была сила, заставлявшая исполнить просьбу. Фаэрни вышел, не смея оглянуться.

Лицо Ученика неподвижно. Голос — глухой и ровный:

— Властелин болен. Не нужно тревожить его.

Гортхауэр замер у порога, опираясь на меч: безмолвный и грозный страж.

ПЕСНЬ

457 год I Эпохи

Птица будет рваться в небо, даже если крылья сломаны. Так и мастер, даже с искалеченными руками, останется Мастером. Он еще мог творить, хоть и по-иному, но так хотелось не сотворить — сделать… Руки помнили все, но каждое прикосновение отдавалось в них болью. И все-таки он снова и снова шел — сюда, в мастерскую, заставляя себя забыть о сведенных судорогой пальцах.

Изначальный никогда не оставлял себе им созданных вещей. И ту, первую свою лютню-къеллинн подарил Айкъоно, менестрелю-страннику. Когда она сгорела в огне, он поклялся больше не создавать такого — и легко было бы сдержать клятву, с такими-то руками, но — нарушил ее.

Потому что нельзя убить музыку, живущую в твоем сердце, и так хочется, чтобы ее слышал не ты один.

Но никто еще не смог сделать инструмента, который пел бы так, как хотелось ему.

И вот теперь…

Корпус был легким и плоским, непривычной формы; узкий гриф прочерчен серебристыми нитями-лучами четырех струн. Он погладил гриф и бережно взял странный, покрытый исчерна-красным лаком инструмент в руки, заметив вдруг, как дрогнули пальцы. Он долго откладывал эту минуту — боялся, что это, новое, не станет, не сможет петь. Правая рука легла на маленькое подобие слабо изогнутого лука из темного дерева с серебристо-черной, слишком широкой для лука тетивой. Он глубоко вздохнул, прикрыл глаза и коснулся струн…

Песня была — о тех, ушедших, которые, как бы горько это ни было, быть может, были ему в чем-то дороже людей… Наверно, потому, что были — первыми. Были — его народом. Были.

…и павшие с неба звезды расцвели черными маками: лишь одного цветка не было среди них. И сбитые птицы черными звездами падали в алмазную пыль…

Он никогда не говорил об этом: что проку? Боль не перестанет быть болью, а вина — виной: Бессмертным не дано забывать. Он не умел и не мог плакать по ним, но Песнь была — как слезы: солльх. Не вернуть. Он играл, не ощущая боли в пальцах, не ощущая ничего, растворившись в этой невероятной музыке…

Гортхауэр замер на пороге, боясь вздохнуть или пошевелиться. Он был зачарован безумным голосом струн, колдовством песни.

…звенящая тоска по полету, по ледяному ветру высоты, по распахнутым крыльям — уже-несбыточное, не взлететь…

Он видел только бледное, отстраненно-вдохновенное лицо в трепетном звездном мерцании — лицо творившего эти мучительно-прекрасные чары, — не чувствуя, что сердце останавливается. Он умирал и рождался в этой музыке, взлетавшей ввысь звездной стремительной спиралью, он терял себя — но это не было страшно, ничто уже не было страшно: пусть не выдержит сердце — только бы струна не оборвалась…

Музыка умолкла внезапно на горькой высокой ноте, и тот, кто играл, не открывая глаз, медленно опустился в кресло, бессильно уронил руки. Лицо его было смертельно-бледным, дыхание — почти неслышным, и Гортхауэру вдруг стало страшно того, что не может остаться в живых создавший такое: ведь это то же, что создать мир… Он смотрел — и не узнавал знакомого лица. Этот человек не был ни Учителем, ни Создателем его: он был иным, и как назвать его сейчас, Гортхауэр не знал; даже то, что приходило в голову, — шорох-шепот, звон тонких льдинок, шесть приглушенных неуловимых серебряных нот — Тэннаэлиайно, ветер-несущий-песнь-звезд-в-зрячих-ладонях, — даже это было не то. Он хотел подойти — и не мог. Хотел позвать, окликнуть — и не знал, как…

…Я увидел сердце твое — нет печальней звезды, и пламени нет светлей…

Я увидел сердце твое — и не смею коснуться рук, ибо боль боюсь причинить Сердцу Мира…

Я увидел сердце твое, и в душе моей слов больше нет, кроме тех, что сказать посмел -

Я увидел сердце твое…

Он не видел ни крови на струнах, ни вздрагивающих от непереносимой боли искалеченных рук. Он стоял на пороге и повторял про себя: «Я увидел сердце твое…» — не осознав, в какой момент произнес это вслух.

Сидящий медленно повернулся к нему, не открывая глаз.

Ортхэннэр…

Кажется, он тоже не хотел говорить вслух — а может, просто не было сил; обычно они редко говорили мыслями.

Я… здесь…

Ты — слышал?..

Я… да, прости… Я не должен был…

Он заставил себя подойти — и опустился на каменные плиты у ног сидящего, хотя мог сесть рядом.

Как… ее зовут?

Он почти неосознанно подумал — она, словно о живом существе, словно о женщине.

Лаиэллинн.

Песнь, уводящая к звездам? — скорее Ийэнэллинн, Боль Звезды, ставшая песней…

Тень мысли.

Мысль, похожая на бледную улыбку, — в ответ.

Она умеет и смеяться…

Не верилось.

…это я — не могу.

Гортхауэр опустил голову.

Когда-то умел…

Рука поднялась, словно Изначальный хотел коснуться склоненной головы сидевшего у его ног фаэрни, — и снова бессильно упала.

Прости.

Тебе… наверно… надо остаться… одному…

А хватит ли сил уйти, если…

Не уходи, Ортхэннэр.