Исповедь Стража - Некрасова Наталья - Страница 49

Казалось, заклятое железо Ангайнор не выдержит — так сильно он натянул цепь.

— Они ведь — живые!.. Народ мой, ученики мои… дети мои. — Его голос сорвался.

Велика же гордыня твоя, ежели ныне ты оспариваешь у Отца творения его, Восставший в Мощи. Но нам дана сила смирить ее. Такова воля Единого.

— Он жесток! Жесток и слеп, ваш Единый!

Злоба неправедная говорит твоими устами. Ибо Он всеблаг; единым словом сотворивший мир, единым словом мог Он и уничтожить его, увидев, что искажен Замысел…

— Ложь! Не один он творил мир, и не достанет у него сил уничтожить то, что было создано всеми Айнур!

…но Он справедлив: желая покарать немногих, лишь на них обрушил Он свою кару. Мы же были орудием в руке его.

— Справедлив?.. — Больным изломом взметнулись крылья, он стремительно повернулся, обратив к безмолвным статуям на высоких тронах слепое лицо; яростное пламя полыхнуло в зрачках. — Справедлив? Так смотрите же на свою справедливость!..

…Вздох, похожий на стон: колыхнулась призрачная вуаль, скрыв не лик — лицо Той-что-в-Тени, взметнулись узкие руки к вискам — покачнулся словно от удара Ткущий Видения, заслоняя глаза от жгучего света прозрачными пальцами, склонила голову Дарующая Покой, сгорбившись, застыл на высоком троне Ваятель, немой ужас в зрачках Дарящей Жизнь.

Опустил веки, замер в каменной неподвижности Владыка Судеб.

Воистину, велика сила твоя, Восставший в Мощи: даже здесь, в Круге Великих, сумел заронить ты семя розни. Но Единый милосерден; и те, что обмануты были тобой, прощены будут, если сотворят они достойный плод покаяния.

— Что?.. — хрипло выдохнул он…

Их ввели в Круг Судей.

И тогда он рухнул на колени, протянув к Великим скованные руки беспомощным отчаянным жестом мольбы…

Я с трудом оторвал глаза от строк. Мне показалось, что письмена написаны не чернилами, а густой черной кровью. Мне даже было страшно коснуться страниц — а вдруг и вправду строки написаны древними крошечными чешуйками запекшейся древней крови?

Я закрыл глаза. Но темнота не пришла. Я видел — видел даже то, о чем еще не читал. Видел это страшное отречение от себя — ради учеников своих. Слышал холодные слова Манвэ, слышал испуганный, дрожащий голос Финве, обрекавший на смерть собратьев свои..

Видел их — распятых на белой-белой скале, ослепительно-белой, глазам больно…

…белая скала…

…черные одежды…

…кровь… кровь… кровь…

…и клекот орлов, рвущих плоть когтями…

…и кровь, забившая струей из шеи Иэрне, и крик Гэлеона…

…Он стоял и смотрел. Нет, никто не держал его — но он не отводил взгляда. Не мог закрыть глаз. И когда когти орла рванули шею Иэрнэ, Намо увидел — багряный жгучий смерч рванулся в небо, закружился вокруг Крылатого — едва различим в бешеной пляске пламени был мятежный Вала, и только видно было, как он поднимает скованные руки ладонями вверх…

Время остановилось.

Пурпурное пламя застыло — и вдруг, словно треснувшее стекло, рассыпалось режущими осколками, рубиновой пылью, каплями крови, застывавшей на одеждах Великих.

Намо тряхнул головой, отгоняя наваждение. И, словно почувствовав это, Отступник обернулся.

Волосы его были — белее снегов Таникветил. И, на миг взглянув в его невидящие, мертво расширенные глаза, Намо понял, что произошло.

Так что же ты ждал? Почему допустил их умирать так мучительно? Раз ты мог сразу, так вот безболезненно лишить их жизни — почему ты ждал? Опять пожелал остаться чистым — как с Гортхауэром, с Курумо? И после этого ты — Учитель?

Борондир, ты понимаешь, КОГО ты славишь?

Меня тошнило. Голова кружилась, глаза болели. Наваждение. Нет, это что-то иное. Что-то творится со мной в последнее время. И это не безумие. И не просто усталость.

Почему Линхир так странно в последнее время смотрит на меня?

Что со мной?

А потом шла запись на синдарине, без заглавия. Четким нуменорским почерком. Перед текстом была запись следующего содержания:

«Записано Малдоном из Умбара, переведено со свитка, милостиво предоставленного Аттахааром, хранителем рукописей королевского храма Ханатты. Оригинальный свиток написан на древнехарадском, как утверждают жрецы, самой Айори. Год 275-й от гибели Нуменора или, по-простолюдински, острова Йозайан».

Очень любопытно — стало быть, в Умбаре в начале Третьей Эпохи все же вполне себе в ходу был синдарин — по крайней мере, среди ученого народа.

Среди учеников Тулкаса они были лучшими — брат и сестра, Воители. Зловеще красивые, отважные и сильные, они в бою были равны самому Гневу Эру. Когда же они бились спина к спине, никто не мог их одолеть. Мрачным огнем боя горели их черные глаза, когда Тулкас говорил своим майяр о Великом Походе на север. И жестокий боевой клич вырвался из груди Воителя, когда главой над своими майяр поставил Тулкас — его.

И было разгромлено воинство Врага.

Гортхауэра тогда не нашли. Говорили потом, что, страшась гнева Валар, затаился в одной из пещер Твердыни Мелькора и долго, уже после отплытия Бессмертных, не решался покинуть своего укрытия, дрожа от ужаса.

Но не по чести показалось Махару и Мэассэ и наказание Мелькора, и тем более судилище над Черными эльфами. Воительница видела ту, которую она не смогла добить. Теперь она проклинала себя за жалость. «Лучше бы я убила ее тогда… Она бы умерла быстро, без мук…»

Вот. А Мелькору это как-то в голову не пришло…

Но Воителям позволялось только сражаться — мысли своей иметь им не полагалось.

И когда свершилась казнь, Воитель снова сказал Тулкасу:

— Это против чести.

И с тех пор Воители не являлись в чертоги Тулкаса — ни на бой, ни на застолье. Сады Ирмо теперь были их домом, и там впервые познала Воительница слезы.

И устрашился Оссе кары, постигшей Мелькора, и с покаянием пришел в Валинор. Был он прощен, и великий пир устроили в его честь. Но что-то терзало душу Оссе. «Отступник», — звучал в сердце чей-то глухой голос. И, обернувшись, он увидел Владыку Судеб. И тогда, после торжества, волной к ногам Намо упал Оссе и умолял о прощении.

— Прости меня, господин, но я боюсь, боюсь не боли, не смерти — неволи. Я дик, я неукротим, и неволя для меня страшнее любой пытки! Прости!

И Владыка Судеб пожалел майя и взял его под руку свою, и стал Оссе вассалом Намо.

…А над лесным озером далеко от Благой Земли таяли туманом последние клочья наваждения Айо, и четверо майяр видели все, что случилось в Валиноре. И словно камень, застыл Охотник, и закрыла лицо руками в ужасе Весенний Лист, и безудержно плакал Золотоокий. И угрюмо молчал Айо.

Изначально, как и Мелькор, творцом был Вала Ауле. Но некогда, устрашившись гнева Илуватара, отрекся он от творений своих и поднял руку на них — тогда майя Гортхауэр, чье имя в то время было Артано-Аулендил, первый из учеников Ауле и равный самому Кузнецу, ушел от него, ибо трусость Валы была ему отвратительна. И ныне страх ослушаться повеления Манвэ и Эру сделал Ауле палачом. И после того, как выковал он цепь Ангайнор и оковы для Эльфов Тьмы, лишился он дара творить и не мог создать более ничего, ибо палач не может быть творцом.

И проклял навеки Мелькор, и Единого, и Валар, и неправедный их суд, и Финве со всем родом его.

Так заканчивается повествование об Эллери Ахэ. Неведомо оно ни эльфам, ни людям Трех Племен: ни Валар, ни майяр никогда не говорили об этом. Потому молчит об Эльфах Тьмы «Кванта Сильмариллион», и мудрые не говорят ничего. Владыки же Валинора и майяр, слуги их, в большинстве своем не хотят ни знать, ни помнить.

Нет. Я лучше пока не стану ничего говорить. Так. Успокоиться. Не бушевать. Не трогать пока Борондира. Надо успокоиться. Я дочитаю все до конца, потом я буду думать… нет, не буду. Да не знаю я, что я буду делать!

Это все настолько по-людски, что я даже не пытаюсь представлять себе Валинор. Нет, это явное переосмысление событий уже в куда более поздние времена, когда короли вершили несправедливость и не слишком милостиво обходились со своими соперниками и инакомыслящими. Честное слово, живи я, к примеру, во времена Ар-Фаразона, когда по всему острову резали инакомыслящих или тащили в жертву на алтарь, я вполне бы мог написать такое. И поверил бы. Или когда жил бы я себе в Умбаре, а тут какой-нибудь гондорский владыка приходит и завоевывает меня во славу Единого.