Исповедь Стража - Некрасова Наталья - Страница 47

— Ты… не… ранен?

Она закашлялась, яркая кровь потекла по подбородку, по груди.

— Зачем, — беспомощно выдохнул Вала, — я же просил…

— Больно… — простонала она.

— Зачем…

— Файэ… файэ-мэи, — с трудом выговорила — и, склонившись к самым ее губам, он не услышал — ощутил — последним дыханием:

— …дол кори…

«Прости меня, сердце мое…»

…Черные крылья обняли Гэлрэна; менестрель открыл глаза:

— Все-таки… увидел тебя… еще раз, Тано… Прощай… Прости меня… прости нас всех… за то, что… будет. Мы не сумели… прости…

— Что ты говоришь… — Вала задохнулся от боли.

— Тано, ты… береги ее… — Стынущими пальцами он стиснул руку Учителя — Она… жива, знаю — ты спас ее… благодарю… береги ее, ведь ты знаешь — она…

Голова менестреля бессильно запрокинулась, рука разжалась. Он улыбался.

Осторожно, словно боясь разбудить спящего ребенка, Вала уложил тело ученика на землю и провел ладонью по его лицу, опуская веки…

Золото мое — ковылем да сухой травой,

Серебро мое разменяли на сталь и боль;

Струны не звенят, ветер бьется в небесах…

Не тревожь меня -

Лишь ладонью мне закрой глаза…

…Он был подле каждого из них в последний миг. Никто из них не успел задуматься о том, что это невозможно: были — черные крылья, и слово прощания, и прикосновение рук, уносившее боль. Как Врата распахивалось звездное небо: они поднимались и шли в ночь — на неведомый путь, они принимали, не зная этого, последний его дар — тот, что потом, века спустя, назовут — последний даром Твердыни.

Потом…

Он плохо помнил, что было дальше. Рубился страшно; меч его был в крови по рукоять. Отступал под натиском воинов: глаза его были слепыми от боли и гнева, и взгляд этот казался многим страшнее, чем разивший без промаха черный меч. И плечом к плечу с ним сражался Гортхауэр.

Судьба подарила им еще несколько мгновений — перед яростным темным пламенем гнева Ллахайни отступили Бессмертные.

— Таирни.

Ровный, неправдоподобно ровный голос, неподвижные мертвые зрачки широко распахнутых глаз: не понять, видит ли стоящего перед ним фаэрни.

— Уходи.

Гортхауэр закусил губу и отчаянно замотал головой.

— Уходи — я — прошу — тебя.

— Нет. Им я нужен. Я, не ты. Ты останешься здесь.

— Нет. Моя кровь, моя сталь — твои, Тано… ты слышишь меня?! Станут судить — пусть судят меня! Я…

Лицо Валы болезненно дернулось, глаза ожили — страшные, сухие, темные:

— Я приказываю, я прошу тебя… ведь больше никого нет, ты — последняя надежда, и если тебя не будет… жить и помнить — ты должен, таирни, а я вернусь, верь мне… таирни, я умоляю… Поверь мне!

Жаркая жгучая волна поднялась в груди фаэрии, горло сжал спазм — он не смог вымолвить ни слова, только кивнул. Но на пороге зала остановился, не в силах решиться.

— Уходи! — хлестнул крик. — Скорее!..

Они ворвались в замок, и Тулкас бился с Мелькором. Противники схватились врукопашную. Несколько секунд они стояли не шевелясь, и хватка их могла бы показаться братскими объятиями. Но вот медленно-медленно Тулкас, багровея лицом, стал опускаться на колени. Казалось, сам взгляд Отступника гнет его к земле. Махар толкнул сестру в плечо:

— Смотри! Вот это мощь!

Та молча кивнула. Лицо ее разрумянилось.

— Если он его одолеет, нам придется уйти ни с чем — таков закон честного боя!

Честного боя — не было. Потому что майяр с прекрасными мертвыми лицами набросились все разом, словно Свора Оромэ. Только двое застыли на месте — от растерянности и негодования. Но восстать против своего хозяина они тогда не посмели.

…Эллеро, которого когда-то — тысячи лет назад — звали Гэленнаром, добрался до леса и, упав на колени у ручья, принялся ожесточенно оттирать руки — водой, песком, — выдрал пучок травы, тер и тер узкими режущими стеблями кровоточащие пальцы, — тер, сдирая кожу, уже не понимая, что делает, липкий ужас опустошал душу, и по воде плыли маслянисто-красные разводы, он все пытался смыть кровь, не понимая, что это его кровь — на языке был мерзкий железистый привкус, он сплюнул, облизнул губы, пыльные и сухие, как зернистый гранит, и снова с ожесточением принялся оттирать окровавленные руки; в ушах звенело, и звон этот становился все громче, перед глазами плыли алые и раскаленно-черные круги…

И когда нестерпимый, отдающийся во всем теле звон заполнил все его существо — он закричал, не слыша собственного крика, вцепившись жесткими пальцами в горло…

И рухнул в беспамятство.

Он не знал, сколько прошло дней, прежде чем он очнулся. Но когда снова увидел над собой голубое безмятежное небо, в душе его вдруг поднялся гнев. Гнев на Учителя. Девятеро. Те девять — им, как и прочими, пожертвовали ради этих девяти. Учитель пожертвовал им, а он так почитал его… Разве не благодаря его, Соото, изобретательности и отваге они продержались так долго? «Учитель, ты избрал не тех… Я должен был стать хранителем… Учитель, ну почему ты не избрал меня?.. Будь ты проклят… Ты погубил нас. Ты».

А ведь он прав. Именно так…

И тогда принесена была несокрушимая железная цепь, искусная работа великого Ауле. Могущественное заклятие лежало на ней, и была она так тяжела, что даже Тулкас, сильнейший среди Валар, с трудом мог поднять ее. И имя цепи было — Ангайнор, «Огненное Железо».

И Ауле-кузнец раскалил на огне железные браслеты и навечно замкнул их на запястьях Мелькора. Тот рванулся, едва сдержав крик; но Тулкас и Оромэ держали крепко. С того часа боль не угасала. Такова была сила заклятья Валар и воли Единого.

Да простит меня Единый, но я по долгу службы знаю, как заковывают в кандалы. Никоим образом их не раскаляют. Их заклепывают вхолодную. Тот, кто это писал, явно не был знаком с этим неприятным делом. И никогда не видел настоящего боя. Там не до красивых сцен, и в общей свалке последних слов умирающего не услышат. Сейчас, хвала Валар, война свелась к пограничным стычкам — бывают, правда, и значительные драки. Помню, как наш командир раз пытался нас созвать, когда трубача убили, так при всей мощи своей луженой глотки переорать шум той не самой большой в истории схватки не мог. Короче, это красивая легенда. Да, война была. Но вряд ли кому было дело до убиения одного-единственного человека. Бой — это беспорядочная, отвратительная, грязная и суматошная штука, и лишь потом хронисты разбирают все по косточкам и стараются найти в этом систему. А поэты пишут красивые истории, в которых смерть отдельных людей становится средоточием битвы, хотя на самом-то деле вряд ли кто это вообще заметит. И увидит, чтобы описать потом…

Ему завязали глаза. Он не понимал зачем; и приписал это, не без оснований, тому, что они страшились его взгляда, да и хотелось им еще более унизить мятежника. Но истинную причину понял Мелькор гораздо позже. И так заставили его идти в гавань, где уже ждали их корабли Валинора, и шел он прямо и твердо, хотя боль не утихала, а оковы, словно становясь тяжелее с каждым шагом, гнули его к земле. И в душе своей поклялся Мелькор, что ни стонов его, ни мольбы о пощаде не услышат Валар, что никакие муки не заставят его унизиться перед ними и никакие угрозы и оскорбления ни слова не вырвут у него. Кусая губы в кровь, повторял он эту клятву, валяясь, беспомощный и скованный, на досках трюма. И с великим торжеством Валар доставили пленника в Благословенную Землю Бессмертных.

…Тишина царила на туманном корабле, уносившем пленников в Валинор. Казалось, на море стоит мертвый штиль — даже плеска волн не было слышно.

— Вот и сыграли мы свадьбу, — печально проговорила Иэрне. Мастер молча обнял ее. — Может, все еще будет хорошо? Она сказала — мы не тронем пленных… Она дала слово… Они же не смогут… Ведь правда? — Иэрне умоляюще посмотрела на Мастера, и тот вымученно улыбнулся. Кто-то подошел и опустился на пол рядом с ними. Къертир-Книжник.

— Иэрне, ты не печалься. Что бы ни случилось — мы свободны. Мы же — файар…

— И все-таки я хотела бы еще пожить.