Исповедь Стража - Некрасова Наталья - Страница 140

«Что ты молчишь? Кричи, проклинай — но хоть сейчас-то, сейчас не молчи! Что — презираешь меня? Знаю, я всегда был безразличен тебе — Артано был тебе дороже, и те, из долины, — тоже, а ты и их не любил — ты вообще любить не умеешь, они умерли из-за тебя…»

Оттого, что этот, распластанный на наковальне, — молчит, становится невыносимо жутко. Он чувствует боль: это видно потому, как мучительно напряглось, выгнулось его тело, потому, что Оромэ с заметным усилием удерживает его скованные руки.

Но он не кричит.

«…и Артано ты предал, как предал меня, и поделом тебе — теперь никто больше не сможет тебя любить, слышишь — никто! И не будет у тебя больше учеников, никогда… больше… не будет!.. Тебя не будет — и я буду свободен! Никто о тебе не вспомнит, а если и вспомнят — будут проклинать тебя, само имя твое забудут — так и останешься навсегда Морготом! Что ты молчишь? Или тебе ответить нечего? Ну?!»

Он прокусил насквозь губу, и струйка крови вязко стекает из угла рта: не закричать, только не закричать, только бы…

— …Но, конечно, твой недостойный раб будет прощен, если ты замолвишь за него хоть слово. Что же ты молчишь? О, понимаю, понимаю, гордость твоя не позволяет заговорить с нами, ничтожными. Ты же, как-никак, Владыка Всего Сущего! Ну, скажи же хоть слово! Что же ты молчишь, проклятый!!!

Младший брат Гортхауэра наклонился к лицу Черного Валы, словно хотел полюбоваться своей работой:

— Учитель, снизойдешь ли ты до того, чтобы взглянуть на своего недостойного ученика?

Внезапно Курумо отшатнулся с безумным воплем ужаса. Смотревшие на него страшные пустые глазницы — провалы в окровавленную тьму — зрячие.

…Отворились Врата Ночи, и Вечность дохнула в лицо…

…Оставался один шаг. Один-единственный шаг. И он сделал его.

…Звезды завертелись бешеным хороводом, и вместе с этой коловертью в тело начала ввинчиваться боль. Наручники словно вгрызались раскаленными клыками в плоть все глубже, пустые глазницы будто залил расплавленный металл. Боль была нескончаемой, неутихающей, к ней нельзя было притерпеться, привыкнуть. Так мучительно рвалась связь с Ардой, и он висел в нигде, растянутый на дыбе смерти и жизни, изорвав в клочья губы — чтобы не кричать, чтобы те, кто видит его муки, не могли торжествовать. Он превратился в сплошную боль, не в силах уйти от нее в смерть, не в силах вырваться из ее медленно впивающихся в тело когтей. Он не мог даже сойти с ума, и ужас захлестнул его, когда он понял, что обречен вечно терпеть эту пытку в полном сознании, безо всякой надежды на избавление, и никогда, никогда не кончится это…

…В ту ночь на землю обрушился звездопад…

Одинок.

Одинокий волк.

Где твой Учитель, Ученик?

Ветви деревьев хлестали его по лицу, как плети, но он не чувствовал этого.

Шипы терновника впивались в его кожу, но он не ощущал этого.

Звезда горела нестерпимо ярко, и разрывалось, не выдерживало сердце.

Он шел и шел, не видя дороги пустыми от отчаянья глазами.

Не успеть — даже быть рядом.

Не сумел — защитить. Не сумел даже — разделить муку.

«Будь я проклят!..»

…Эонвэ предстал перед ним, снизойдя до разговора с Черным Майя, слугой Врага: Эонвэ блистательный, в лазурных — золотых — белоснежных одеждах, Эонвэ громогласный — «уста Манвэ», Эонвэ великий, глашатай Короля Мира.

— Зачем пришел ты, раб Моргота? — с презрительной надменностью победителя бросил он.

Тяжелая золотая гривна, осыпанная бриллиантами и сапфирами, охватывала шею Эонвэ, как ошейник.

Ошейник…

Гортхауэр стиснул зубы.

Глашатай Манвэ казался сгустком слепящего света рядом с Черным Майя. Алмазная пыль Валинора покрывала его золотые волосы; это казалось слишком неуместным в окровавленном сумраке Средиземья.

Эонвэ счел молчание Гортхауэра растерянностью и покорностью и возвысил голос.

— Твой хозяин уже получил свое за все зло, причиненное Средиземью. Твоя участь не будет столь тяжела — ты всего лишь исполнял приказ… Принеси покаяние, склонись перед величием Валар — и они простят тебя, как был прощен бунтовщик Оссе: Великие милостивы. Ты верно понял: сила и правда — на нашей стороне. Воля Единого…

Он говорил и говорил — громко, высокомерно, кажется, наслаждаясь звучанием собственного голоса.

А Гортхауэр не слушал его.

Не слышал. Он видел…

Эльфы — Дети Илуватара. Майяр — Народ Валар. Если первые могли заблуждаться, если их судили эльфы, то этих — могучих, почти равных, надо было наказать примерно. Или заставить раскаяться. Как Оссе. Чтобы не осталось в Арде, тем более в Валиноре, и следа мысли Проклятого.

Я видел… Я был…

…Я был золотооким певцом, я стоял перед лицом Великих, и сердце мое сжималось от смертной тоски, но я не хотел променять то, чего уже не будет никогда, на то, от чего отрекся уже давно. И я был распят на ослепительно белой скале, и орлы рвали мое тело. И я умер…

…Я был охотником, и меня травили псами. Но звери любили меня — и не хотели меня убивать. А вот те, кто некогда был сотоварищами моими, не сомневались ни мгновения, когда Оромэ приказал стрелять в меня из луков. И я умер…

…Я был бешеным Махаром, и сестра моя Мэассэ прикрывала мне спину, когда мы, двое, противостояли прекрасным и безликим в красоте своей ущербным порождениям Тулкаса. Я сражался долго и страшно, пока Мэассэ не упала мертвой, и тогда некому уже было прикрыть мне спину. И я умер…

…Я был Айо, и стоял, рыдая от нестерпимого горя утраты, в чертогах Владыки Судеб, а рядом стоял учитель мой Ирмо. Я хотел смерти. Я казнил себя за то, что мои друзья умирают, ая — я пощажен. «За что караешь жизнью меня!» — воскликнул я, ибо то, что предстояло мне здесь, в Валиноре, уже не назовешь жизнью после того, что я видел и пережил там, в Серых Землях. И я покорно лег на ложе сна, и мой учитель закрыл мне глаза, и Владыка Судеб произнес мой приговор Вечного Сна. И я умер, так же как прежде умерла Весенний Лист…

…Гортхауэр стискивал руки, вгонял ногти в ладони, но лицо его было неподвижно — застывшая маска.

«Они даже не были твоими учениками… а я…»

Он словно погружался в омут глухой тоски, и тяжелая, как ртуть, серо-зеленая вода смыкалась над ним — медленно и равнодушно. Казалось, он утратил способность видеть и слышать: только густой слоистый туман перед глазами да пронизывающая, высокая, на пределе слышимости, нота, впивающаяся в измученный мозг, и равнодушная жестокая рука сжимает саднящий комок сердца, пульсирующий бесконечной болью.

Когда наконец он вырвался из цепких лап безнадежности и безысходного отчаянья, его оглушил голос Эонвэ, обжигающе-душной мукой отдающийся в висках:

— …И Враг был предан в руки Единого — да свершится воля Его, как суровая, но справедливая кара господина настигает непокорного злобного раба…

Гнев и ярость жгуче-багровой волной поднялись в душе Черного Майя.

«Будьте прокляты! Ненавижу!»

Кажется, Эонвэ ощутил это; он отстранился, в глазах его метнулся дрожащей мышью ужас.

Теперь Эонвэ почти кричал:

— Запомни: Валар не предлагают дважды! Ступай, пади к ногам Валар — да судят они тебя по справедливости, как прочих! Покайся — ты будешь прощен!

Странно кружилась голова.

«Учитель… Что они сделали с тобой?!.»

Словно горячая тяжелая ладонь легла на затылок, мелкие острые иглы кололи лицо… Широко открытые глаза не видят почти ничего — завеса пылающей тьмы, расчерченная сеткой огненных линий… Не хватает воздуха, частое прерывистое дыхание кажется слишком громким, и биение сердца — лихорадочное, захлебывающееся — мучительно отдается в каждой клеточке тела; кровь в кончиках пальцев пульсирует в такт этому безумному стуку, все звуки слышатся как сквозь вату — он снова оглох, он перестал ощущать собственное тело, в сгустившейся черноте глашатай Короля Мира кажется кровавым — темно-огненным силуэтом… Он терял сознание — он терял себя; и только эта безнадежная, страшная радость осознания: пощады не будет…