Глобальная культура коммуникаций - Макаревич Эдуард Федорович - Страница 70

...

«Протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтийском море и до Триеста на Адриатическом море, на Европу опустился железный занавес. Столицы государств Центральной и Восточной Европы – государств, чья история насчитывает многие и многие века, – оказались по другую сторону занавеса. Варшава и Берлин, Прага и Вена, Будапешт и Белград, Бухарест и София – все эти славные столичные города со всеми своими жителями и со всем населением окружающих их городов и районов попали, как я бы это назвал, в сферу советского влияния. Влияние это проявляется в разных формах, но уйти от него не может никто. Более того, эти страны подвергаются все более ощутимому контролю, а нередко и прямому давлению со стороны Москвы… Коммунистические партии восточноевропейских государств, никогда не отличавшиеся многочисленностью, приобрели непомерно огромную роль в жизни своих стран, явно не пропорциональную количеству членов партии, а теперь стремятся заполучить и полностью бесконтрольную власть… В целом ряде стран по всему миру, хотя они и находятся вдалеке от русских границ, создаются коммунистические пятые колонны, действующие удивительно слаженно и согласованно, в полном соответствии с руководящими указаниями, исходящими из коммунистического центра».

Но Черчилль отвергает мысль, что «новая война неотвратима» – ее можно предотвратить «своевременным действием», а для этого «нужно под эгидой Объединенных Наций и на основе военной силы англоязычного содружества найти взаимопонимание с Россией». Если объединить усилия народов Великобритании и Британского содружества наций, говорящих на английском языке, и народа США на основе тесного сотрудничества во всех областях и сферах – ив воздухе, и на море, и в науке, и в технологии, и в культуре, то не будет существовать никакого шаткого и опасного соотношения сил. Тогда, подвел итог Черчилль, «главная дорога в будущее будет ясной не только для нас, но и для всех, не только в наше время, но и в следующем столетии».

На столь программную, порой даже ультимативную речь Черчилля, устами которого тогда говорила правящая элита Запада, Сталин ответил в присущей ему манере. По этому ответу, опубликованному через девять дней в «Правде», можно судить, сколь глубоко он был озабочен новыми идеями недавних соратников по борьбе с нацизмом [236] :

...

«По сути дела, господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, – в противном случае неизбежна война… Но нации проливали кровь в течение пяти лет жестокой войны ради свободы и независимости своих стран, а не ради того, чтобы заменить господство гитлеровцев господством Черчиллей…

Господин Черчилль утверждает, что „Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, София – все эти знаменитые города и население в их районах находятся в советской сфере и все подчиняются в той или иной форме не только советскому влиянию, но и в значительной степени увеличивающемуся контролю Москвы“. Господин Черчилль квалифицирует все это как не имеющие границ экспансионистские тенденции Советского Союза…

Во-первых, совершенно абсурдно говорить об исключительном контроле СССР в Вене и Берлине, где имеются Союзные контрольные советы из представителей четырех государств и где СССР имеет лишь У4 часть голосов. Бывает, что иные люди не могут не клеветать, но надо все-таки знать меру. Во-вторых, нельзя забывать следующие обстоятельства. Немцы произвели вторжение в СССР через Финляндию, Польшу, Румынию, Венгрию. Немцы могли произвести вторжение через эти страны потому, что в этих странах существовали тогда правительства, враждебные Советскому Союзу… Спрашивается, что же может быть удивительного в том, что Советский Союз, желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу? Как можно, не сойдя с ума, квалифицировать эти мирные стремления Советского Союза как экспансионистские тенденции нашего государства».

Ответ Сталина показал, что, как и у элиты Запада, у правящей элиты СССР, страны, недавно пережившей ужасы германского нашествия, тоже были свои страхи, комплексы и рефлексии, на долгие годы определившие внутреннюю и внешнюю политику Союза ССР. По сути, обмен столь выразительными и воинственными заявлениями между Черчиллем и Сталиным развязал «холодную войну» между капиталистической и социалистической системами. Потом за сорок последующих лет с обеих сторон много было разных заявлений и меморандумов, содержащих идеологические понятия, которые обеспечивали эту войну Самые громкие превращались в доктрины: «Сдерживание мирового коммунизма», «Отбрасывание коммунизма». Из них лепили имидж страны-противника: «США – цитадель мирового империализма, враг народов», «СССР – империя зла», «СССР – душитель прав человека» и т. п. Но первое политическое и идеологическое обеспечение этой войны прозвучало в речи Черчилля и в жестком ответе Сталина.

Даже сегодня речь Черчилля оценивается как концентрированный образ той долгой борьбы англоязычного Запада против коммунистического Востока, что началась с концом Второй мировой войны. Борьбы, пропитанной мессианством Запада и его страхом перед нашествием московитов – страстных «степных, восточных варваров».

Но, позвольте, какие варвары, если британский посол в Москве Ф. Робертс в начале 1946 г., оценивая ситуацию в СССР, говорил о русском народе, что он открыт для внешних влияний. Правда, ему присущ «густой налет лени, недисциплинированности», из-за чего «его надо держать в постоянном напряжении, чтобы сохранять свои позиции в мире», и этот народ малопригоден для строительства мировой империи. Русские «очень непохожи на немцев, которые считают себя расой господ, призванной править миром, и полностью разделяют беспощадную политику своих вождей» – это, конечно, о немцах «довоенных» [237] .

Под впечатлением этих англо-американских оценок встает вопрос: у кого же больше страсти – у вялых, безалаберных русских или у немцев, относивших себя к элите человечества? Если русские столь вялы, как же они могли победить? Вот такая загадка для западных интеллектуалов.

А может, все дело в том, что русская душа становится страстной, когда кем-то она организована, когда она ведома? Для русской страсти, для русской ненависти, которая проявилась в войне с фашистами, нужен вождь, лидер с железной волей и твердой рукой. Если такого нет, страсти, а значит и побед, не будет. Черчилль чувствовал это интуитивно, называя русских московитами. Вождь и поставленные им лидеры должны быть восприняты народом, близки ему, им должны верить. Поэтому ошибался посол Дж. Кеннан, когда в конце 40-х годов телеграфировал из Москвы, что кремлевская правящая группа отчуждена от своего собственного народа. От какой-то части народа она тогда была действительно отчуждена, особенно от той, что относилась к поколению «бывших» или сидела в лагерях. Но и немалая часть народа видела в Сталине своего вождя, кто-то, может, и скрипя зубами. А отдаление большей части народа от кремлевской власти началось после хрущевской «оттепели» и достигло своего апогея в период горбачевской перестройки. Тогда кончилась страсть – и рухнула советская империя.

Это краткое отступление обращает внимание на непростые отношения между угасающей русской страстью, не нашедшей себе вождя в 60–80-е годы XX в., и «холодной войной», навязанной «ассоциацией народов, говорящих на английском языке».

Американские планы для Советского Союза

Фултонская речь У. Черчилля как первая политико-идеологическая доктрина «холодной войны» удачно встроилась в планы американского военного командования. К декабрю 1945 г. у США уже было 196 атомных бомб, и, согласно военным циркулярам, им готовилось достойное применение. В директиве Объединенного комитета военного планирования № 432/д от 14 декабря 1945 г. (т. е. через семь месяцев после совместной с СССР победы над Гитлером) читаем [238] :