Набат. Книга вторая. Агатовый перстень - Шевердин Михаил Иванович - Страница 72

—  Эх, Ярманка, Ярманка, голова ты пустая. Да разве мы энверовские воины ислама какие-нибудь, разве мы грабители?!

Алаярбек Даниарбек медленно полез за поясной пла­ток, вытащил размером с торбу матерчатый кошелек, встряхнул его и прислушался. Все услышали звон.

Засунув руку глубоко в кошелек, Алаярбек Даниар­бек нарочно долго шарил в нем. И когда любопытство накалилось до предела, он с ловкостью фокусника из­влёк пачку денег.

—  О, — вздохнул Ярманка.

Мгновенно Ярманка склонился в полном поклоне.

—  Лови, эй ты, золотопоклонник! — закричал Алаяр­бек Даниарбек. Теперь, надеюсь, ты не заставишь нас ждать?

Ярманка мгновенно исчез. За ним побежало несколь­ко бойцов. Диалог Алаярбека Даниарбека с Ярманкой все слушали с возрастающим интересом. Усталость, уныние как рукой сняло.

Тем временем Алаярбек Даниарбек исчез на несколь­ко минут и появился с пучком душистых трав. Он уже снял халат, засучил рукава камзола, извлёк нож, поло­жил «перед собой доску и быстро-быстро застучал, на­резая появившуюся словно из-под земли жёлтую мор­ковь...

А вот уже прибежал Ярманка с мешком. Заблеяли пригнанные бойцами бараны. Запылал огонь в очаге, зашипело что-то, забулькало в котле. Защекотало ноздри приятными запахами!

Ни секунды не находит покоя Алаярбек Даниарбек. То нож в его руке мелькает с мясниковой ловкостью и быстротой в туше свежуемого барана, то он бежит к котлам, ворочает в них большой железной шумовкой, то снова кидается к своей доске, где растет гора наре­занного лука, мяса, сала.

Своим примером он заражает окружающих. Даже раненые и больные стараются помочь. Из степи тащат колючку, в тугае собирают валежник. Носят воду в глиняных хумах. Кто-то вытащил дутар и затянул пес­ню. А над лагерем гремит голос Алаярбека Даниарбека:

—  Ярманка, тесто!

—  Ярманка, пожарче огонь!

Словом, Ярманка — туда, Ярманка — сюда.

И Ярманка, потный, красный, но полный энтузиазма, старается вовсю.

Снял рубаху Алаярбек Даниарбек. Мускулистая ру­ка уже растягивает упругое, точно резиновое, тесто. Жгут, толщиной с баранью ляжку, ходит, играет, пре­вращается в два жгута потоньше, а вот уже четыре, а там уже шестнадцать. Пот течёт по лицу, по плечам, по груди...

Алаярбек Даниарбек путешествовал когда-то в стра­не уйгур, и он в совершенстве умеет приготавливать лапшу по-уйгурски, не нарезая ее, как всюду во всем мире, а растягивая тесто, как это делают в Кашгаре и Урумчи. Ярманка тоже умеет делать лапшу. Бешено ра­ботая, Алаярбек Даниарбек и Ярманка умудряются наготовить достаточно лапши на весь отряд к моменту, когда мясо с луком, со всяческими специями, аппетитно поджарено. Картинно Алаярбек Даниарбек бросает а казаны морковь, и она сверкает золотом в свете костров.

—  О ленивейший из лентяев, где же лапша? — вопит Алаярбек Даниарбек.

Но упрек совсем несправедлив. На своих могучих руках Ярманка растягивает целую сетку из тончайших полосок лапши, великолепной, замечательной лапши.

—  Вари скорей, а то поздно!..

Глаза Алаярбека Даниарбека горят, он мечется, кричит, бегает от котла к котлу. Проклинает, клянётся чильтанами и дьяволами, торопит Ярманку.

—  Блюда! Где блюда? Где миски? Эй вы, сонные суслики, бегите за мисками.

И здесь он начинает колдовать в свете красного пламени, в дыму, в столбах вкусного пара.

Густой, коричневый пахучий соус он накладывает на дно глиняных глубоких блюд и мисок, за ним наре­занную короткими кусочками лапшу, затем снова под­ливает острейшей приправы, опять кладёт слой лапши. И всё у него не расплывается, не разлезается, а выра­стает на блюдах горкой, дразнящей язык и нёбо и вы­зывающей потоки слюны.

И вот Алаярбек Даниарбек, одетый, снова сидит на почетном месте, а Ярманка льет ему на руки тонкой струйкой воду из медного кувшина с длинным изогну­тым лебединой шеей носиком и протягивает платок, грязный-прегрязный. Как ни в чем не бывало Алаярбек Даниарбек жестом приглашает к блюду Файзи, Юнуса, доктора, бойцов и во всеуслышание объявляет: «Пожа­луйте, пища готова!»

И всё это за совсем небольшой промежуток времени. Даже вечерняя звезда не успела закатиться, хотя на изготовление одной только лапши и силачу понадоби­лось бы часа два-три.

— Мам-пар, кушанье уйгурских ханов! — воскли­цает Алаярбек Даниарбек, протянув пригласительным жестом к соблазнительной горе яств руки. — Божествен­ный вкус! Такого не едал и сам наш пророк Мухаммед, да произносят имя его с почтительностью!

И хоть слова Алаярбека Даниарбека очень смахива­ют на богохульство, но все едят мам-пар с величайшим наслаждением, и в их числе подсевший к бойцам насто­ятель местной мечети, потому что кушанье, действитель­но, уда-лось на славу. Лапша тает во рту, кусочки бара­нины сладки и в то же время обжигающи, вязкая жид­кость, в которой купаются лапша и мясо, до того остра, что во рту, в желудке всё пылает, аппетит разыгры­вается, и хочется есть и есть мам-пар ещё и ещё...

Когда блюда опустошены, Алаярбек Даниарбек кри­чит:

— Чаю!

Почтительно Ярманка подаёт чай.

Оргия чревоугодия завершена.

Точно по сигналу, из темноты выдвигаются круглые головы с жадно горящими глазками. Это голодные киш­лачные ребятишки. Они терпеливо затаились и ждали, пока варился мам-пар и шло пиршество. Сейчас насту­пил их час. Алаярбек Даниарбек хватает из-под носа разомлевших, распаренных    бойцов блюда с остатками, объедками и суёт их детишкам. И почти тотчас же оттуда доносится жалобный визг. Дети затевают драку.

— Эй, молчите! — вопит Алаярбек Даниарбек, — вы исчадье зла и рас-путства, не мешайте мне. Я пью чай. Он хватает с дастархана куски лепёшек, целые ле­пёшки и швыряет в темноту.

Алаярбек Даниарбек с наслаждением тянет мутно­ватый, пахнущий болотом чай. Но пьёт он с таким до­вольным видом, как будто этот чай настоен на роднико­вой воде байсунских кристальных источников.

—  Какое счастье, — говорит он. — Счастье, что аллах не забывает нас милостями и позволил нам иметь при­личные достатки, в то время как людоеды Энвера готовы жрать себе подобных, чего не делают даже, насколько мне известно, самые гнусные из творений — свиньи. О аллах!

Он со вкусом рыгает, что означает сытость и доволь­ство судьбой.

Настоятеля мечети слова Алаярбека Даниарбека изрядно коробят, но он не смеет даже намеком выразить своё раздражение, так как только что сам наелся до отвала.

Конечно, Алаярбек Даниарбек преувеличивал, когда утверждал, что басмачи Энвербея голодают до того, что занимаются  людоедством.

Но положение энверовских соединений за последние дни становилось всё незавидней.

Непрерывные изматывающие бои утомили басмачей до предела. Отношение дехкан к ним портилось с каждым днем. Воины ислама мародерствовали. За муку, за баранов, за фураж не платили ни копейки. Возмущение в кишлаках росло...

В результате трёхдневных изнурительных боев Эн­вербей сумел оторваться от Красной конницы и, пользу­ясь численным перевесом, потеснил добровольцев Файзи.

С холмов Энвербей уже видел далёкую зелёную, та­кую заманчивую полоску кабадианских садов.

Сухой, обжигающий ветер гнал песок по дороге. Не­бо заволокло коричневой дымкой. Песчинки залетали в дорожную жалкую чайхану и звенели о стенку позеле­невшего от времени самовара, оседали в пиалах, хру­стели на зубах.

В укрытии за полуобрушенной, комковатой стенкой, нахохлившись, сидел, скрестив ноги в начищенных до глянца сапогах, Энвербей. Безжизненные глаза его смотрели на расползавшуюся от старости, всю в дырах клочковатую кошму, едва прикрывавшую почерневшую циновку, на сучковатый столбик, подпирающий кровлю, в которой ветер трепал сухие камышинки, на пустынную дорогу, на голые горы с далёкими пилообразными хреб­тами, затянутыми всё той же коричневой вуалью. И, только изредка поглядывал он на своих людей, укрыв­шихся от ветра среди коней, стоявших понуро с разду­вавшимися раскосматившимися гривами.

Дул, бесился горячий ветер. Стыл чай, налитый в старенькую, видавшую виды пиалушку, разбитую, сши­тую медными скобочками. На дне её под мутно-клей­кой жидкостью накапливался из оседавшей пыли и песка кружочком коричневый осадок. Дул «афганец».