Набат. Книга вторая. Агатовый перстень - Шевердин Михаил Иванович - Страница 71

Но сейчас Юнус вспоминал свою кабадианскую сол­датчину даже с некоторым удовлетворением. Конечно, он не отказался бы свести кое-какие счеты с пузатым мирахуром, который придерживался в обращении с аскерами испытанного правила: когда бьёшь быка по рогам, у него ноги трясутся. Но всё же его, Юнуса, научили тогда и стрелять и воевать. Всё же в ту пору закалил он свою душу и тело, узнал жизнь. И, самое главное, тогдашние скитания сделали его знатоком и степи и гор. Всё это очень пригодилось сейчас. Каждый камень, каждое дерево расхваливал в здешних местах Юнус Петру Ивановичу и по-детски восторгался всем. Он чувствовал себя в Локайских горах, как у себя в своей михманхане.

Скверно было на душе у доктора. И совсем не из-за походных лишений. К ним он давно привык.

Доктора мучила его беспомощность. Небольшие запа­сы медикаментов и бинтов в хурджуне Алаярбека Даниарбека катастрофически уменьшались. Раненые страдали ужасно, и он, доктор, часто ничем им помочь не мог...

Вот и сейчас.

Во время перестрелки у развалин командир взвода, Мурад-медник получил не такое уж тяжёлое ранение. Прострелены мягкие ткани плеча. Необходима обычная перевязка, но для этого требуются обыкновенные бинты или хотя бы бязь. А ни того ни другого нет. Кровь не останавливалась. Толчками она выливалась из разреза раны и залила весь рукав и левую сторону груди. Мурад пробормотал что-то насчет несовершенства врачебной науки и, взяв, с дороги полную горсть сухой жаркой пыли, засыпал рану. Так он сделал ещё несколько раз, пока глиняная корочка, образовавшаяся из пыли, сме­шавшейся с кровью, не залепила плотно раны.

—  Перевяжите теперь, — сказал он подъехавшему доктору.

—  Но что вы делаете? Это же... заражение...

—  Пустяки, царапина...

—  А пыль, грязь! Надо промыть.

—  Чем?

«Действительно, чем?» — подумал доктор. Кругом, на десятки верст, — ни капли воды.

—  Э, все так делают... Скорее перевяжите. Смотрите, вон они на сопке.

После перевязки Мурад-медник подёргал руку, по­морщился от боли и, показав в улыбке белые зубы, за­брался на коня. Он повёл своих людей на холм, где заметил подозрительных всадников.

Пожав плечами, доктор наклонился, взял пригоршню белой, тонкой пыли и задумчиво пропустил струйками сквозь пальцы.

—  Пётр Иванович, скажите, чем вы недовольны? — спросил Юнус.

—  Я не берусь ни разрешать, ни запрещать бойцам употреблять пыль в качестве кровеостанавливающего, когда нет ничего другого, а особенно воды. Одно могу сказать, я не знаю ни одного случая у нас в Туркеста­не столбняка или гангрены после... применения пыли. Конечно, только летом и толь-ко горячей, раскалённой пыли. Механизма действия пыли мы, врачи, не зна-ем, но... и он, закатав рукав рубахи, показал на белый рубец на предплечье: — Вот... рана, которую я, медик, с высшим образованием, окончивший Мос-ковский университет, лечил сам как-то давно... дорожной пылью. И как ви-дите... жив и здоров.

Доктор не счёл нужным рассказывать, что ранение он получил в 1918 году, когда перевязывал раненых после боя под Яйпаком в Ферганской долине. Велико­лепно в этих тяжёлых обстоятельствах вёл себя Алаярбек Даниарбек. Конечно, он меньше всего обязан был сражаться. Нанимался к доктору он совсем не для это­го. И он всегда говорил: «Мое дело дорогу показывать, пути искать, лошадей кормить и чистить, обед, ужин готовить, доктору помогать». Обычно во время пере­стрелок он сидел где-нибудь в лощине или в овражке и сторожил лошадей, всячески демонстрируя свое отвра­щение к пулям и к саблям. Доктор внимательно при­глядывался к его поведению и всё ждал, а как он себя поведёт в случае серьёзной опасности, не придется ли ему тогда вспомнить о своём умении владеть оружием. И, действительно, когда раз или два нож, как говорится, дошел до горла, Алаярбек Даниарбек показал себя опыт­ным охотником. Он отлично стрелял из винтовки и не побежал, хотя враг на этот раз подскакал буквально вплотную. Но после стычки на похвалы Файзи Алаярбек Даниарбек только покачал головой. На ставшее пепель­ным лицо его медленно возвращались краски. С хорошо наигранным недоумением он посмотрел на винтовку в своих руках и только спросил: «Чьё это ружье? Возьми­те, а то оно горячее стало...»

Никак не желал Алаярбек Даниарбек прослыть вои­ном и, когда ему доктор напомнил: «А ведь в изыска­тельной партии Пантелеймона Кондратьевича вы стреля­ли, и преотлично. Разучились?», он ответил, слегка смешавшись: «Стрелять? Ну, стрелять всякий умеет. Когда враг близко, ничего не остается делать, как стре­лять».

Зато в хозяйственных делах Алаярбек Даниарбек проявил себя мастаком. Как-то получилось, что снабже­ние отряда в бешеные эти дни он целиком взял на себя. Возможно, вынудили его к тому обстоятельства. Враг на­пирал, не давая передышки. Питались сухими, ещё остав­шимися от Самарканда лепёшками, размоченными в солёной колодезной воде. А потом и сухари кончились. Го­лодать Алаярбек Даниарбек не любил и начал промыш­лять. Но к чести его надо сказать, что промышлял он не только для себя или доктора, но и для всего отряда. Так он стал и интендантом, и каптернамусом, и фуражирам. Он творил чудеса. Для него не существовало трудно­стей. Он презирал опасности, стрельбу, с отчаянной сме­лостью, скорее даже нахальством, шнырял в кишлаках, занятых басмачами и энверовцами, и у них из-под носа умудрялся увозить продукты, угонять скот. Почти каж­дый вечер теперь в добровольческом отряде Файзи готовили горячую пищу.

И часто Алаярбек Даниарбек брал на себя обязан­ности повара. Обычные кушания наводили на него тоску. Он всегда мечтал о чём-то особенно вкусном, особенно остром, особенно изощрённом.

Наружность Алаярбека Даниарбека никак не говори­ла о том, что он любитель покушать. Худой, жилистый, с тёмным лицом и запавшими щеками, он вызывал жалость у круглых, плотных толстяков, любителей плова и лагмааа. «Эй, друг, ты не забыл, пообедать?» — просто­душно, с оттенком иронии спрашивали они его.

—  Друзья, — закричал Аллярбек Даниарбек, когда отряд после боя у старой каалы расположился на отдых, — клянусь, святое дыхание, которое вдохнул недав­но в меня живой святой Исмаил в нашей благородной Бухаре, может вполне поддержать меня без пищи не три дня, а тридцать три, но зачем поститься, когда можно плотно покушать. Сегодня на ужин у нас «мам-пар». Клянусь, сегодня прославленный день в мирах!

Усталые, голодные бойцы приветствовали слова Ала­ярбека Даниарбека оживлёнными возгласами. Действи­тельно, отряд три дня не выходил из боя, и у всех из­рядно подтянуло животы. Кое-кто при словах Алаяр­бека Даниарбека сглотнул слюну в ожидании чего-то вкусного, хотя большинство из них первый раз слыша­ло такое странное название: Мам-пар! Когда у Алаяр­бека Даниарбека разыгрывалось гастрономическое во­ображение, он призывал к себе на помощь одного из бойцов, имя которого никто не знал, но которого за неумеренную болтливость называли испокон веков не­сколько искажённым русским словом — Ярманка.

—  Ярманка! — позвал Алаярбек Даниарбек, усев­шись важно на уступленное ему охотно самое почётное место.

—  Ляббай? — боец выглянул из-за лошадей. — Мои поступки зависят от ваших слов.

—  Хочу ужинать!

Ярманка поскреб бритый череп и посмотрел на пото­лок:

—  Времена, увы, такие. Ужина нет, ничего нет,

—  Чепуха! Ярманка!

—  Что угодно?

—  Соль у нас есть?

—  Есть.

—  Красный перец есть?

—  Есть.

—  Тмин есть?

—  Есть.

—  Вода есть?

—  Есть, плохая, болотная, но есть.

—  А ты болтаешь, что нет ничего? Эх, Ярманка, Ярманка.

—  Но разве из соли, воды, перца, тмина ужин сго­товишь?

—  А если взять её и добавить волшебной степной травки трёх сортов?

—  Но травка не насыщает.

—  А если найти у здешних дехкан немного муки?

— Трудно, но попытаюсь.

—  А   если  купить маслица  и сальца, а?

—  Трудновато.

—  А если найти баранинки, а?

—  Совсем невозможно. За расписку баранов здесь кишлачники не дадут.  Не доверяют.