Элрик — Похититель Душ (сборник) - Муркок Майкл Джон - Страница 55

Поскольку они не хотели раньше времени вызвать подозрение у троллонских жителей, то у них не было выбора, и они покорно последовали за высоким и утонченным Вайладезом Ренчем, который повел их по аккуратным, вылизанным дорожкам этого живописного городка. А цыганский народ тем временем дюйм за дюймом катил по дороге, наезженной за многие века, создавая инерцию, которая должна была сохраняться любой ценой, и вечно возвращаясь в исходную точку.

Им показали дом на краю платформы, из окон которого над частоколом вдалеке видны были пешие люди и другие поселения, ползущие черепашьим шагом. Потом им показали апартаменты в странного вида домах с остроконечными крышами, переоборудованных из складов или лавок. Наконец Вайладез Ренч, разговор которого, как шарманка, неизменно возвращался к теме собственности, ее желательности и ее ценности, привел их к маленькому домику с небольшим садиком. Стены его были увиты ползучими чайными розами и великолепными нуншабитами, отливающими алым и золотым цветами. Окна сияли чистотой и имели резные карнизы, а в воздухе стоял запах весенней свежести и ароматов, источаемый цветочными клумбами. Роза всплеснула руками, и стало понятно, что дом с остроконечной и почерневшей от времени крышей ей понравился. Ее душа всегда склонялась к такой простой красоте и уюту. Элрик увидел, как изменилось выражение ее лица. Она отвернулась и сказала:

— Хорошенький домик. Может быть, мы все сможем в нем поселиться?

— О да. В нем живет семья. Довольно большая. Но у них, видите ли, были неприятности, и теперь они должны уйти. — Вайладез Ренч вздохнул, потом усмехнулся и погрозил Розе пальцем. — Ты выбрала самый дорогой. У тебя прекрасный вкус, моя дорогая госпожа.

Уэлдрейк, у которого этот апологет собственности вызывал неприязнь, отпустил несколько непристойных замечаний, но другие — каждый по своим причинам — предпочли не заметить их. Он сунул свой нос в заросли роскошных пионов:

— Это они так пахнут?

Вайладез Ренч постучал в дверь, открыть которую не смог.

— Им были выписаны документы. Они уже должны отбыть. Случилось какое-то недоразумение… Что ж, мы должны быть милосердны и благодарить звезды за то, что пока не скатываемся в нижнюю часть платформы и к вечному бродяжничеству.

Дверь резко распахнулась, и они увидели растрепанного, круглоглазого, краснолицего человека, ростом почти не уступавшего Элрику, с пером в одной руке и чернильницей в другой.

— Мой господин. Мой господин, помилосердствуй, прошу тебя! Я в этот самый момент пишу письмо родственнику. Деньги не проблема. Ты сам прекрасно знаешь, как долго теперь идут письма между деревнями. — Он поскреб пером свои нечесаные, соломенного цвета волосы, отчего у него по лбу потекла струйка зеленых чернил, а сам он стал похож на слабоумного дикаря-индейца, ступившего на тропу войны. Его голубые глаза перебегали с одного из пришедших на другого, а губы взывали к ним. — У меня такие клиенты! Ты же знаешь, что мертвецы не платят по счетам. И разочарованные тоже не платят. Я ясновидящий. Это моя профессия. Моя дорогая матушка тоже ясновидящая, как и мои братья и сестры, а самое главное — мой благородный сын Коропит. Мой дядюшка Грет был знаменит в народе и за его пределами. Но мы сами были еще знаменитее до нашего падения…

— До вашего падения, сэр? — спросил Уэлдрейк, у которого этот человек вызвал любопытство и сочувствие. — Ты имеешь в виду ваши долги?

— Долги, мой господин, преследуют нас по всей мультивселенной. Это некая постоянная, мой господин. По крайней мере, наша семейная постоянная. Я говорю о другом нашем падении — о том, когда мы были лишены милостей короля в той стране, которую наша семья считала своей и где надеялась обосноваться. Она называлась Салгарафад и располагалась в ободочной сфере, давно забытой старым садовником. А чего еще можно было ждать? Но смерть — не наша вина, мой господин. Отнюдь. Мы смерти — друзья, но вовсе не ее слуги. А король решил, что это мы вызвали чуму, предсказав ее. И потому мы были вынуждены бежать. Я так думаю, что в этом деле большую роль сыграла политика. Но нас не допускают на совет кормчих, я уж не говорю о совете Владык Высших Миров, которым мы по-своему служим. Я говорю о себе и своей семье, мой господин. — Завершив эту речь, он перевел дыхание, уперся испачканной чернилами рукой в пояс, а вторую, из которой не выпускал чернильницы, прижал к груди. — Деньги придут по почте, — продолжал гнуть он свое.

— Ну, тогда тебя будет легко найти, дорогой мой господин, и ты снова поселишься здесь. Или, может быть, в другом месте. Но позволь напомнить тебе, что предоставленные вашему семейству кредиты основывались на определенных услугах, которые твоя сестра и твой дядюшка оказывали сообществу. Однако они больше здесь не живут.

— Вы отправили их вниз! — воскликнул испуганный обитатель дома. — Они теперь двигают платформу! Признайте это!

— Я не осведомлен о таких делах. А в настоящий момент возникла потребность в этой собственности. Вот новые арендаторы…

— Нет, — говорит Роза, — ни в коем случае. Я не хочу, чтобы этот человек и его семья по моей вине теряли жилье.

— Сантименты! Глупые сантименты! — Вайладез Ренч разразился смехом, который звучал крайне оскорбительно, крайне насмешливо и бездушно. — Моя дорогая госпожа, эта семья занимает дом, за который не в состоянии платить. Но вы-то заплатить за него в состоянии. Это простое, естественное правило, мои господа. На этом стоит мир. — Последнее предложение было обращено к должнику: — А ну-ка пропусти нас. Пропусти. Мы придерживаемся нашего освященного временем права осмотра!

С этими словами он оттолкнул несчастного письмописателя в сторону и провел недоумевающую тройку внутрь, в темный коридор, переходивший в лестницу. С лестничной площадки смотрели чьи-то яркие, как у горностая, глаза, а с лестницы другая пара глаз сжигала их взглядом, полным ненависти. Они вошли в большую неопрятную комнату, заставленную старой мебелью и заваленную грудами бумаг. В кресле-каталке из слоновой кости и кабаньего дерева расположилась, сгорбившись, крохотная фигурка. И в ней жили, казалось, только глаза — черные, пронзительные глаза, в которых почти не светился разум.

— Мама, они нас выкидывают! — воскликнул изгоняемый арендатор. — Мой господин, неужели тебе хватит жестокости так несправедливо поступить со старой больной женщиной?! Она же не может идти, мой господин. Посмотри — как она будет идти?

— Ее можно катить в кресле, господин Фаллогард. Она будет двигаться, как все мы — всегда вперед и только вперед. К светлому будущему, господин Фаллогард. Вы ведь знаете, что мы работаем ради этого. — Вайладез Ренч нагнулся, чтобы заглянуть в глаза старухе. — Таким образом мы и сохраняем целостность нашего великого народа.

— Я где-то читал, — тихо сказал Уэлдрейк, делая шажок в комнату и оглядывая ее, словно и в самом деле собираясь здесь обосноваться, — что у общества, которое думает только о сохранении своего прошлого, скоро не будет для продажи ничего, кроме своего прошлого. Почему бы не остановить деревню, господин Ренч, чтобы старой даме не нужно было двигаться?

— Возможно, в ваших краях и ценятся подобные непристойности, мой господин, но только не здесь. — Вайладез Ренч посмотрел на кончик своего длинного носа, как аист, которому досаждает назойливая муха. — Платформы должны двигаться постоянно. Народ должен двигаться постоянно. Никакие остановки на пути цыган невозможны. И любой, кто встанет на нашем пути, станет нашим врагом. Любой, кто без приглашения окажется на нашей дороге и попытается бросить вызов нашим законам, станет нашим смертельным врагом, потому что он представляет тех, кто хочет воспрепятствовать нам и остановить народ цыган, который обогнул мир уже больше тысячи раз по земле и по суше, по дороге, построенной им самим. Свободная дорога свободного народа цыган!

— Меня тоже кормили в школе всякого рода литаниями, объясняющими все глупости, совершенные моей страной, — сказал, отворачиваясь, Уэлдрейк. — Я не собираюсь ссориться с такой ущербной душой, как твоя, которая обязана для защиты от неизвестности повторять всякие глупости. Я в своих путешествиях по мультивселенной пришел к убеждению, что это общее у всех смертных — полагаться на подобные тезисы. У миллионов различных племен есть своя правда, которую они защищают со всей своей яростью.