Золотая планета. Тетралогия (СИ) - Кусков Сергей - Страница 222

– Такая, сеньор Шимановский. Несколько дней назад Бенито исчез. Был похищен. Охранявших его телохранителей отравили парализующими капсулами, те ничего не могут сказать об инциденте. В высшей степени грамотная акция, сработали профессионалы.

Я усмехнулся.

– И все-таки, при чем здесь я? Да, я положил пятнадцать человек, но справиться с телохранителями Бенито…

– При том, сеньор Шимановский… – последнее слово комиссар произнес с сочувствием – …Что только вы обладаете достаточным мотивом для его устранения, и только у вас есть знакомые, способные осуществить подобную акцию. Напомню, если вы вдруг забыли: дон Кампос – хефе, авторитет криминального мира, и его сына охраняли не последние люди своей профессии.

Комиссар картинно схлопнул планшет в капсулу.

– Вот сейчас вы и расскажете, как, зачем, почему и на каких условиях никем не контролируемая структура, именуемая «Корпус королевских телохранителей», сделала для вас эту грязную работу; что вы (или они) собирались делать с сеньором Кампосом-младшим, жив ли он еще, и если жив, где находится. А чтобы не сомневались в серьезности наших намерений, сеньор Сантьяго будет вежливо напоминать вам об этом каждый раз, когда вы будете пытаться промолчать или сказать неправду. Феликс!

Люк поднялся и в камеру чинно вошел тот самый детина. Усмешка его сияла все также предвкушающее, а в руках он держал приспособления, безобидные на первый взгляд, но в которых опытный исследователь орудий пыток инквизиции обнаружил бы массу интересного.

– Сеньор Сантьяго, приступайте.

Я сидел, смотрел за неспешными приготовлениями этого Сантьяго к любимому делу и до меня, наконец, начало доходить. Бенито похитили. А крайним хефе пытается сделать меня, поскольку я ненавидел его сына больше жизни. А еще я дружу с особами, одна из которых открыла по Бенито и его дружкам огонь прямо на улице, а также заставила лизать ботинки. Я непричастен, это легко проверить и доказать, но дон в гневе, в волнении за единственного сына, и вряд ли способен адекватно мыслить. Ему просто наплевать, что сделают со мной его гориллы; он отдал приказ – и они будут мурыжить меня, пока…

…Пока не сделают со мной чего-то непоправимого.

Итак, я здесь потому, что на меня повесили чужие проблемы, и способов открутиться от них не вижу. Думать о вполне осязаемом худшем не хотелось, потому я закрыл глаза и принялся безостановочно повторять про себя знакомые с детства слова маминой молитвы. В данной ситуации это было лучшее, что я мог сделать.

Глава2.Скорбящий ангел

И все равно я ничего не понимал. Ну, не стыковалось всё одно к одному! Отсутствие логики в происходящем напрягало даже больше, чем так называемые пытки охранников.

Пытки. Начну с них. Меня пытали довольно изощренными, но гуманными способами – никакого средневекового варварства, никакой пародии на инквизицию. Правда, делали это почти не переставая, но менее гуманными от этого методы не становились. Из чего напрашивался вывод – меня берегли.

Да, кулаком по лицу – больно. Да, таранный удар под дых – то еще удовольствие. И даже выкручивание рук с последующей обработкой болевых точек, от которой я орал благим матом – всё это плохо, больно, страшно… Но не фатально для организма.

Как потом выяснилось, провел я в застенках три дня. Меня пытали, если учесть первую ночь в ледяной камере, почти непрерывно, отвлекаясь, только чтобы отдохнуть самим (а ни в коем случае не дать отдохнуть мне, как могло бы показаться). Но за это время я не получил ни одной серьезной травмы, ни одного вывиха или перелома. Меня даже кормили! Да, постоянно прессовали, держали в напряжении, но я научился справляться и с этим. Я научился «уходить» от мучителей в нирвану, в прямом смысле этого слова, не реагируя ни на что и не чувствуя боли. Это было беспамятство, тяжелое, бредовое, на грани сумасшествия – но спасительное, а потому благословенное.

Своею нирваной я поставил в тупик эдакого брутального мачо Сантьяго, моего главного мучителя от мира гвардии, привыкшего повелевать теми, кто попадает в его руки, но этим же, однако, только ускорил лавину накатывающих событий. Впрочем, по порядку.

Это случилось, когда меня «топили». Есть такая изощренность: на лицо тебе кладут тряпку, а затем льют на нее сверху воду. И ты тонешь, захлебываешься, в прямом смысле слова. Великолепные ощущения! В тот момент я «тонул» раз, наверное, в шестой. Бился в конвульсиях, пытаясь сделать глоток воздуха, намертво прикованный к стулу, превратившемуся на время пытки в горизонтальное кресло. Бился, бился… И в один миг мне стало все равно.

Чего я, собственно, мучаюсь? Они ведь этого и хотят – заставить мучиться, страдать. Убить – не убьют, я нужен; искалечить – не искалечат, по той же причине; а боль?.. Всего лишь боль. Боль – это страдание.

…А страдание определяется желанием. Если ты избавишься от желания, тебя покинет и страдание. Сиддхартха Гаутама, шестой век до нашей эры. А достичь подобного можно лишь с помощью медитативного созерцания себя любимого. Тоже оттуда…

Буддизм – красивая религия. Я изучал все мировые религии, все пять, одно время это было интересно. И знаю разницу между классическим буддизмом, более похожим на философию, и церковью Благоденствия, верой в Священный Круг, вобравший в себя слишком много от радикальных учений ислама и неохристианства, и более напоминающий агрессивную религию (если бывает агрессивное равнодушие, конечно). Но знать теоретическую базу – одно, а использовать практические ее достижения – совсем другое, в моих условиях трудновыполнимое. Нельзя просто так перестать желать дышать, когда твои легкие рвет на части изнутри, когда ты бессильно пытаешься вдохнуть или выдохнуть, а в метре от себя ощущаешь презрение и ненависть со стороны мучителей. В таких условиях нирваны не достичь. Но я упрямо цеплялся и цеплялся за эту мысль, силой вгоняя себя в состояние презрения к жизни, и с каждым ведром воды спокойствие все более и более овладевало моим сознанием, а конвульсии становились все менее и менее сильными. Это было много, но все же недостаточно.

Я ждал паузу, просвет в графике. К счастью, ждать пришлось недолго – на сегодня мучители уже выдохлись: они же тоже люди, и Феликс, и второй помощник, и им, как людям, необходимо спать, питаться и справлять минимальные потребности организма. Второй тюремщик менялся: их было двое, постоянно сменяющих друг друга; но сам сеньор Сантьяго оставался незаменим. Он присутствовал всегда, и это накладывало свой отпечаток на графике истязаний. Я получил несколько минут отдыха и этих драгоценных минут мне хватило.

Концентрация, сосредоточенность на одной мысли – вот чего не достает! Одной единственной, но яркой, забивающей все остальные, всепоглощающей! Она должна стать моим плотом, моим спасательным кругом; должна утянуть больное страдающее сознание с глубин реальности ввысь, к заоблачным далям безвременья и бессознания. Я должен уйти отсюда, из этой камеры! Но что может стать таким локомотивом?

В своей недолгой жизни я сталкивался лишь с одним явлением, вгонявшим меня в искусственную нирвану. Это явление – музыка. Причем не та «бла-бла-бла –тра-та-тарам» в лучших традициях Латинской Америки, основа основ любого популярного течения на планете, а другая, настоящая, от которой ноги не начинают прыгать, ведя тебя в огне ритма, но от которой в душе что-то переворачивается. От которой хочется смеяться и плакать: рыдать от горя и кричать от радости одновременно. Музыка средневековья, Золотого века.

Песня родилась сама собой. Я и слышал-то ее всего пару раз, но запомнил. У нее был типичный непонятный для жанра текст, а мелодия напоминала скрип дверных петель, но вьюжная и тихая, она как нельзя более подходила моменту. Я слышал в ней тоску и печаль, радость и грусть, любовь и надежду на счастье, а еще прощение – столп еще одной, иной, но тоже мировой религии.