Золотая планета. Тетралогия (СИ) - Кусков Сергей - Страница 148

Через пару дней стало легче. Постоянная терзающая боль отступила, я перестал падать и вообще перестал замечать доспех на себе. Будто его и нет, а усилия, необходимые для движения рассматривались как нечто само собой разумеющееся. Как Катарина и говорила. Конечно, тут мне здорово помогли мои прежние тренировки, моя база: если бы я не занимался так усиленно спортом, не был привычен к большим перегрузкам, я бы загнулся тут, на этих тестах.

Больше всего напрягало оружие. «Жало» требовало постоянного ухода, постоянного контроля, я не мог ни на минуту забыть о нем. Таскал с собой везде, до самого момента отчаливания домой, когда сдавал вместе со скафандром. Но признаюсь честно: мне это нравилось. Держать в руках оружие, настоящее, из которого можно стрелять и убивать – разве есть в этом мире для мужчины что-либо прекраснее этого ощущения?

Я все больше и больше понимал, что если меня возьмут, придется очень туго. Теперь еще и представлял, насколько. Но раз за разом, с каждой тренировкой, все больше и больше осознавал, что не хочу возвращаться в школу. Мне здесь нравилось. И дело даже не в девчонках, которые постоянно крутились рядом, под любым благовидным предлогом подбираясь поближе – поглазеть, и не в ощущении кайфа, когда сжимал в руках боевой игломет. Это было нечто на духовном уровне, я чувствовал, что только так, через боль, кровь и пот можно достичь чего-то в жизни, стать настоящим мужчиной. Может дико это звучит, стать мужчиной здесь, в главной женской обители планеты, но что поделаешь – жизнь есть жизнь.

Девчонки… Они были везде. В любом зале, в любом коридоре, при выполнении любого теста на меня смотрело несколько пар любопытных глаз. Поначалу такое внимание напрягало, чувствовал себя не в своей тарелке, но затем привык. Только закрывал лицо забралом – так требовали инструкторы, которые, были богами не только для меня, но и для всех, кто здесь занимался. Жестко у них поставлено, ой как жестко! За проступок офицеры могли съездить подопечным по физиономии, под дых, применить болевой прием или еще что покруче. Пару раз при мне применяли. И били в полную силу, совершенно не по-женски. Я ежился, но молчал: идиома про устав и чужой монастырь не выходила из головы ни на минуту.

Требование с забралом было не случайным. Оказывается, я у них тут засекречен, никто не должен меня видеть. Во всяком случае, теоретически. Потому в залах, где мы занимались, присутствовали только молодые девочки, максимум лет по шестнадцать – им запрещено покидать территорию корпуса, они вроде как меня не рассекретят. Другие, более старшие, больше не появлялись. Черная маска теперь всегда была на мне, когда я снимал шлем, и покидала голову только в машине на обратном пути. На вопрос о тех, кто меня уже видел в первые дни, Катарина промолчала, неопределенно пожав плечами.

Выходных у них не было. Даже понятия такого, «выходные». Посему и для меня суббота не стала выходным днем. Как и воскресение. На что я сильно надеялся. Точнее, я как бы не надеялся, я привык к субботе, как к выходному, и не держал в мыслях, что может быть иначе. Потому для меня стали откровением ее простые и привычные слова в пятницу вечером:

– Завтра в восемь тридцать.

Я поперхнулся и закашлялся, но задумавшись, не нашел аргументов для возражения. На любые мои аргументы у нее припасен стандартный ответ: «Шимановский, ты передумал? Если передумал, до свидания!»

Вот так и суббота, и воскресение превратились в такой же кошмар, как и остальные дни.

Что еще можно сказать о корпусе? Меня тут кормили. Катарина водила в столовую, совершенно пустое огромное помещение, заставленное длинными столами, где кроме пары женщин на раздаче, судя по виду – тоже ветеранов корпуса после контракта, никого не было. То ли специально разгоняли, то ли мои инструкторы такое время подбирали, чтоб никого не было. Скорее второе. Катарина все время сидела рядом в напряжении и молчала, пока я запихивался безвкусной кашей или похлебкой. Безвкусной, потому, что к моменту похода в столовую из меня выжимали всё имеющееся, все соки и силы, я не чувствовал ничего, даже голода.

После столовой давали передохнуть еще часик. Естественно, посвящался этот часик не сиесте, как можно сгоряча подумать, а тестам, только психологическим. Картинки, рисунки, программы, в которых надо выбирать что-то, тыкать на непонятные кляксы или отвечать на глупые-преглупые вопросы. Этими тестами моя мучительница также оставалась довольна, но тут я понимал, что это правильно – не хватало мне на самом деле оказаться психом.

Про свою спутницу, свою ярость, я не говорил. Боялся. Пока прокатывало – она ни разу не всплыла на поверхность. Кроме пинка в гараже, причин для ее появления больше не было. Да, тут трудно, но я никого не ненавидел, ведь все требования и придирки были вызваны отнюдь не ненавистью или презрением.

Два раза мною занималась Норма – та самая тренер по единоборствам, отметелившая меня в первый день (перед следующим занятием она представилась, в отличие от остальных). На сей раз меня не уделывали до бесчувствия, немного метелили и отпускали. Но не по доброте душевной, избиение в ее планы просто не входило.

Что меня в целом за эти дни удивило, это отсутствие силовых тестов. Они как бы были, но не основными, терялись в общей массе испытаний. Предельные нагрузки на выносливость, быстроту, ловкость, реакцию, и даже гибкость, их сочетание, но никаких отдельных тестов на силу. Это озадачивало, но опять же, в чужой монастырь…

Так прошла неделя. Неделя с того дня, когда я, обалдев от наглости, впервые пересек порог бело-розового здания. Это была самая быстрая неделя в моей жизни, настолько незаметно она пролетела. Я уже привык к нечеловеческим для меня прежнего нагрузкам, спокойно бегал в неуклюжем скафандре по тонкому буму на высоте двух метров, прыгал, кувыркался, преодолевал стены, преграды, ползал, карабкался по перекладинам, канатам и цепям, и все это проделывал на скорость с висящим за плечом иглометом, который также стал продолжением моего тела. Если бы мне кто сказал, что я смогу так сильно измениться за какую-то неделю… Я, почти занявший призовое место на юношеском первенстве планеты и уделяющий тренировкам все свободное время… Никогда бы не поверил!

Пару раз к моим инструкторам подходила Мишель, смотрела, как я занимаюсь, что-то спрашивала, уточняла. Один раз подошла вместе с расфуфыренной сеньорой с рыжими волосами. Одета та была по гражданке, но в ней ощущалась стальная строевая выправка. А еще издалека чувствовалась, что это очень важная сеньора, что она привыкла отдавать приказы и привыкла, чтобы их немедленно выполняли. Кто она такая – гадать не стал, это дворец, тут может ходить кто угодно, но Мишель держалась с нею на равных, а вот Катарина вытягивалась в струнку, и это говорило о многом.

Однажды, когда я показал довольно неплохие для себя результаты, а «тренерский штаб» ушел обедать, меня, пытающегося отдышаться, поманила к себе Катарина.

– Шимановский, как думаешь, у тебя хорошо получается? – Глаза ее в момент вопроса лучились ехидством.

Я неопределенно пожал плечами.

– Все относительно, сеньора майор…

Та осталась довольна ответом и приказала идти следом.

Шли мы долго, длинными коридорами, и вышли к небольшому пустому вытянутому залу, в котором в одной из длинных стен располагался ряд совершенно одинаковых круглых шлюзов, отличающихся лишь нумерацией.

Я посчитал. Цифры на воротах от одного до пятнадцати. Пятнадцать одинаковых круглых ворот, больше в помещении не было ничего.

– Это – «дорожки смерти». – Катарина указала на ряд шлюзов. – Контрольное испытание для тех, кто считает, что чего-то достиг. Проверка, так ли это на самом деле.