Золотая планета. Тетралогия (СИ) - Кусков Сергей - Страница 147

Она усмехнулась.

– Да, действительно, в школе тебе лучше не появляться. Какое-то время. – Она помолчала. – Сегодня мой мнимый шеф с подачи главы корпуса должен был с ним связаться. С Кампосом. И объяснить, что его сын не прав. Но ты сам понял, причина не только в этом.

Я тяжело вздохнул и откинулся назад, проваливаясь в полудрему. Да, не только в этом. Но и в этом тоже.

Что ж, ей виднее. У нее есть в таких вещах то, до чего мне расти и расти. Опыт.

Я не знал, как вести себя с матерью. Мне было тяжело видеть, как она на меня смотрит. С укоризной. Мать прекрасно понимала, что со мною что-то не так, но в подробностях разобраться не могла. Действительно, что можно подумать на ее месте, если сын, имевший на неделе столько проблем в школе, вдруг пропадает неизвестно где вечерами, заявляется побитый и немощный, сил еле-еле хватает дотянуть до постели, и при этом не говорит ни слова? И сейчас, запихивая в себя ужин, я вдруг осознал, что если не расскажу сегодня, случится что-то нехорошее.

– Это все она, да? – не выдержала долгого молчания мать. Я отрицательно покачал головой.

– Она тут ни при чем. То есть, частично она «при чем», но косвенно.

– Это все после свидания с нею, – продолжила давить мама. В ее голосе были слышны боль и отчаяние. – Ты другой, Хуанито. После того свидания стал совсем другим. Я не узнаю тебя. Что происходит, сын?

Я тяжко вздохнул и протянул руку, накрывая ее ладонь своей.

– Мам, я тебе сейчас одну вещь скажу, только ты не ругайся, ладно?

Она подумала и кивнула. Внутри ее колотило.

– Постараюсь.

– Это не только из-за нее…

И я медленно, не торопя события, все-все обстоятельно рассказал. И что Бэль – мод-аристократка. И про Кампоса. И про мое решение навсегда изменить свою жизнь. И про беседу с сеньорой Тьерри и что она мне пообещала. И даже про то, что не вижу в своей школе ничего хорошего в плане перспективы.

– Ты сам так решил, или кто подсказал? – подняла вдруг она голову, выслушав.

– Сам.

Не поверила. Ну, да ладно, главное не осуждает.

Ее реакция оказалась странной. Пока я рассказывал, она не перебивала, не устраивала разнос, не обвиняла, дескать, щенок, что придумал и куда лезешь. Только слушала. И сейчас, когда я все-все рассказал, у нее будто отлегло от сердца. Она встала и потрепала меня по голове.

– Какой же ты у меня взрослый, сынок!

Затем расплакалась и прижала к груди

– Ты не злишься, мам? Ну, что я так поступил? И даже не посоветовался?

Она улыбнулась сквозь слезы.

– А ты бы меня послушал?

Я тоже обнял ее, крепко-крепко. Нет, не послушал бы. Мама – святой человек, но серьезные решения мужчина должен принимать сам, иначе будет не мужчиной, а тряпкой. И этому меня тоже учила она.

– Мам, я все равно тебя люблю! Больше всего на свете! Я никогда не предам и не подведу тебя!

– Я знаю… – и она разрыдалась.

Когда она успокоилась, я все-таки задал этот вопрос:

– Ну, так как ты относишься к моему поступку?

Мама промокнула платком последние слезы и выдавила улыбку.

– Все-таки решил спросить благословения?

Я кивнул.

– Мне будет тяжело там, зная, что ты меня осуждаешь и злишься.

Она сделала попытку рассмеяться.

– Ладно, что уж, чего теперь спрашивать. Иди, раз решил! Если это для тебя так важно. Но что бы не случилось, что бы ты не сделал, помни, я всегда с тобой и ты всегда можешь на меня рассчитывать. На мою любовь и поддержку.

Я поднялся и обнял ее.

– Спасибо, мам!

– Она тебе понадобится. Поддержка… – По ее губам промелькнула тень от улыбки. – И гораздо раньше, чем ты думаешь.

Помолчали.

– А то, что меня могут там убить? Как к этому относишься? Все равно отпускаешь?

Мама вновь улыбнулась, на сей раз улыбкой умудренной опытом женщины.

– Все мы смертны, сынок. Все умрем. Всевышнего не обманешь. А погибнуть просто так, не из-за чего, из-за дури, она тебе не даст. Защитит. Иди с миром.

Я склонился. Она перекрестила меня.

– И пусть твоя дорога всегда ведет к победе. Любая дорога.

– Спасибо, мам – только и смог выдавить я.

Я не спросил, кто такая «она». Понял.

* * *

Следующие дни пролетели, как в тумане.

Наутро после первого дня в доспехах я еле встал. Подняла меня как ни странно мама, у которой был выходной, сам бы не смог. Больно было шевелиться, не говоря о том, чтоб одеться или сделать что посерьезнее.

Мама после вчерашнего разговора прониклась, поняла меня, не стала вставлять палки в колеса. Дескать, если ты так решил, сынок – так тому и быть. Я не думал, что будет так легко, ждал накладок, но их не последовало. Она не кривила душой, и даже красочное описание кровавого Полигона, почерпнутое мною из разговоров с Катариной, не произвело на нее впечатления. Что ж, мама – всегда мама, а моя мама – лучшая на свете.

В машину к Катарине я еле залез, часы в этот момент показывали почти без пятнадцати. Та, несмотря на следы бурной бессонной ночи на лице, цвела и пахла, находясь в превосходном расположении духа, потому не сделала втык за опоздание, и вообще всю дорогу с меня посмеивалась. Но когда мы доехали, вдруг грубо вытащила из машины и дала самого настоящего пендаля. Да так резко и сильно, что я, не успев среагировать, позорно растянулся на бетоне.

– А теперь, Шимановский, предупреждение, – нависла она надо мной, грозная, как скандинавская валькирия. – Если еще раз увижу, что ведешь себя, как нюня – сделаю из тебя отбивную. Сделаю при свидетелях, соберу как можно больше девчонок. Пусть полюбуются, какой «настоящий» мужчина набивается служить с ними!

Я попытался подняться, беря себя в руки и душа ярость. Тихо, тихо, Хуанито! Она права! К твоему позору.

– Будешь еще ныть? – усмехнулась сеньора майор, и я поразился ее умению быстро перевоплощаться из добродушной веселой Катарины в жестокого бесстрастного офицера корпуса.

Я резво замотал головой, перебарывая боль в руках и все-таки поднялся.

– Не буду.

– Встать! Смирно! – рявкнула она. Я тут же вытянулся в струну. Она довольно улыбнулась.

– Так-то лучше! А теперь одень вот это – она протянула черную тканевую маску – и за мной, шагом марш! Продолжим веселье…

И я держался. Из последних сил. Падал, еле-еле переставлял дрожащие от нагрузки руки и ноги, полз (ибо бегом такое назвать нельзя), но упрямо двигался к поставленной цели. Инструкторы, обе, улыбались, всячески демонстрируя симпатию. Видимо, мое теперешнее состояние тоже входило в их расчеты и на него они также планировали посмотреть. На мое поведение, как я справлюсь. И я в тот день не единожды сказал мысленное «спасибо» Катарине за утренний пинок.