Декларация независимости или чувства без названия (ЛП, фанфик Сумерки) - "Kharizzmatik" - Страница 330

Именно так я чувствовал себя целый месяц. Одно большое гребаное поражение. Я ничего не мог сделать нормально, каждый долбаный час приносил новую неприятность. Я не мог сосредоточиться в школе, я почти угробил проклятый «Вольво», я был самым дерьмовым бойфрендом на планете. Она не заслуживала такого отношения, но я не мог остановиться, особенно если учесть, что я даже не понимал, как себя веду. Я имею в виду, я знал, что я охеренно раздраженный, и людям рядом со мной не везет, но до тех пор, пока на обеде в Порт-Анжелесе брат не накричал на меня за гнусное обращение с Беллой, я даже не понимал, что, черт возьми, творится. Она выскочила из-за стола, когда Эмметт позвал меня, и, к счастью, Элис последовала за ней, она хотя бы не была одна.

Эмметт отчитывал меня, по меньшей мере, пять минут, а Джаспер и Розали периодически высказывали свое мнение. Они считали меня мудаком, учитывая мое поведение за последние недели. Мне было хреново, я не понимал и половины того, что делал. Злость и любовь, которые разрывали меня все время, отступили в сторону, давая дорогу чувству вины, пришедшему им на смену. Я совершил единственное, что никогда не хотел делать. Я обращался с ней так, как обращался со всеми остальными. Я не был понимающим, а ведь после всего, что она пережила, она заслуживала немного гребаного понимания.

Я встал из-за стола и пошел в сторону уборных, грустно улыбаясь Элис. Она глянула на меня, одаривая презрительным взглядом. Маленькая пикси, она может быть удивительно утомительной, когда хочет.

– Привет, коротышка, – тихо сказал я.

Она развернулась ко мне и поставила руки на бедра.

– Серьезно, Эдвард? «Найк»? Почему ты не напялил просто какие-нибудь тапочки? Или пляжные шлепки? – наконец выдавила она, с видом крайнего раздражения на лице.

Я нахмурился.

– А что не так с «Найк»? Они подходят, – сказал я, пожимая плечами.

Я купил эту хрень, потому что Элис сказала носить мне гребаный голубой галстук, а у меня не было подходящей обуви. Я подумал, что они прекрасно смотрятся.

– Что не так с «Найк», Эдвард – то, что это студенческий бал. Бал! – заявила она. – Тебе нет до нее дела, ты даже не подумал приобрести пару неудобных классических туфель для нескольких часов с женщиной, которую ты, предположительно, любишь.

– Я, действительно, люблю ее, – быстро сказал я, ощущая, как разгорается от такого заявления гнев. – И она имеет значение. Иисусе, это просто туфли, Элис.

Она с издевкой усмехнулась.

– Ты прикладывал больше усилий для вечера в школе с Таней, для этой последней шлюхи, чем для Изабеллы. Изабелла за всю жизнь ни разу не была на танцах. Это должен быть особый день, а ты даже не оделся для нее. Ты никогда не одевал «Найк» с Таней.

Я уставился на нее, пытаясь вспомнить тот вечер. Большая его часть была в тумане, учитывая, что мне тогда было все похер, и я не заботился ни о каком дерьме, но понял, что Элис права. Я обувал классические туфли.

– Исправь это, – просто сказала она, разворачиваясь и уходя.

Я стоял возле женской уборной, ждал любовь всей своей жизни и ощущал себя самым большим мудаком на земле. Я снова шел на дно, едва оставаясь на плаву, и даже не замечал, как вода накрывала и забирала меня. Я должен разобраться с этим. Элис права – я должен все исправить.

И я старался изо всех сил. Я извинился за свое поведение, и я хотел, на хер, сказать ей все это. Хотел рассказать все, что знаю, чтобы мы могли вдвоем с этим справиться, но не мог причинить ей такую боль. Не хотел видеть страдания, которые, я знал, будут, стоит ей узнать, что ради нее моя мать отдала жизнь. Не мог так с ней поступить. Позволить ей мучиться, только чтобы облегчить свое состояние. Не мог быть настолько чертовски эгоистичным. Поэтому я продолжал скрывать это дерьмо, но остальную часть своего сердца я очистил для нее. Я взял ее на танцы и показал, как отлично можно проводить время. Я все время держал ее за руку и, не колеблясь, говорил всем вокруг, кто она мне. Она моя девушка; девушка, которая изменила мою жизнь. Она и была моей жизнью, и всегда ей будет.

Вскоре она пошла в уборную, потому что я носил ей напитки, а все знают, что когда пьешь, то писаешь как лошадь на скачках. Пока ее не было, я пошел к ди-джею и подкупил этого мудака, чтобы он сыграл мне песню. Он никогда ее не слышал и сначала попытался отшить меня, но со мной это не прокатило. Я сказал, что лучше ему найти эту хрень, и сунул некоторую наличность, и после этого он был более чем счастлив выслужиться. Я пошел искать Изабеллу, зная, что она должна быть в уборной. Большинство девушек проводили охеренное количество времени в уборных, собираясь там кучками и часами делая свои гребаные женские дела. Но я знал, что моя Белла не такая, и я не хотел, чтобы она была там одна. Подходя к другому концу комнаты, я ее заметил. Я уже открыл рот, чтобы заговорить, как вдруг кто-то другой завладел ее вниманием. Я застыл, меня накрыл гнев, когда перед глазами предстал Джейкоб Блэк.

Я едва не сорвался, но Изабелла сказала, что он помог ей, и я долго колебался, ожидая объяснения. Сначала я не повелся на это фуфло, но помнил, как в прошлый раз ее расстроило то, что я выбивал дерьмо из кого-то, кто ей помогал, даже если это моя естественная реакция. Они рассказали мне о происшествии с Таней, и сказать, что я был просто зол, было явным преуменьшением. Таня и другие сучки зажали ее в угол уборной и попытались, б…ь, обидеть. Эти суки прекрасно все поняли, и позже сама Изабелла попросила не нападать на Таню, на что я пообещал и пальцем ее не коснуться. Я так и сделаю, я не собирался выбивать из нее всю ее хрень. Но она очень пожалеет, что встала у меня на пути.

Она сказала, что Таня сорвала украшение у нее с шеи и отдала его мне. Засовывая его в карман, я был чертовски зол, учитывая, что заплатил за него около 900$. Я мог легко починить его, небольшое дело – я не любил, чтобы мою девочку обижали. Я убью ту сволочь, которая попыталась испортить что-то, принадлежащее моей девочке. Раньше у нее ничего подобного не было, и она дорожила этой вещью. Этого достаточно.

Остаток бала, по большей части, прошел гладко. Ди-джей включил песню, о которой я просил, Эрос Рамазотти и Анастэйша «Я принадлежу тебе», и мы танцевали под нее. Я думал, не заказать ли песню Голубого Октября, но это дерьмо теперь сочеталось с нашим занятием любовью. Что-то вроде «нашей песни». До сих пор чертовски странно, что у нас есть такая песня.

Во время танца мне казалось, что все ушло в сторону, потеряло значение. И только тогда я в полной мере осознал, каким уродом был, когда обижал ее. Я едва уделял ей внимание целый месяц, я пытался разобраться со своим дерьмом и в процессе совершенно ее игнорировал. И это неправильно, это моя чертова проблема. А без нее в жизни все не так, и, хотя она постоянно была рядом со мной, я отталкивал ее. Не позволял быть рядом, и теперь должен винить только себя. Она нужна мне; нельзя это отрицать.

Я по-прежнему не мог признаться, не мог так поступить, но я мог быть просто с ней. Я должен быть с ней. Когда песня закончилась, мы посмотрели друг на друга, и ее глаза признались, что ее чувства похожи. Мы убрались оттуда, столкнувшись на парковке с Джейкобом и Таней. Часть меня больше всего на свете хотела дать по заднице обоим, но я сдержался. Год назад я бы не смог, сорвался бы, не колеблясь, но эту часть меня Изабелла изменила. Теперь я по-настоящему терпеливый мужчина, и я подожду подходящего момента, когда, уверен, они свое получат.

Я не мог держать свои руки подальше от нее, пока мы ехали домой, во мне бурлило желание. Я хотел коснуться ее, хотел ощутить влажность и сладкий запах, услышать ее стоны. Она кончила в машине, и видя кульминацию, то, как ее тело выгибается, как сочится влага, я больше всего на свете хотел взять ее прямо там и сейчас. Но я не мог, она заслуживала лучшего. Старый Эдвард Каллен вытащил бы ее из машины и уложил прямо на капоте. Но мужчина, который любит ее, – новый я – хотел отвезти ее домой, в наше святилище, нашу спальню, и поступить с ней правильно.