Дроздово поле, или Ваня Житный на войне - Кунгурцева Вероника Юрьевна - Страница 65

— Коль, ты Ваню не видал?.. Не сгорел ли уж он часом… Ли-ко: нигде не видать неслуха…

Тот кричит: дескать, Гордеевна, ополоумела ты, что ль, ведь пацан весной еще укатил, сама говорила… И брось, мол, балалайку-то, на хрена она тебе сдалася, выноси чего ни-то ценное, а то, де, сейчас ведь огонь на избу переметнется!

Понял Ваня: видать, бабушка-то не в себе, и от великого потрясения, знать, все заговоры противопожарные запамятовала… Тут Василиса Гордеевна увидела его и вскрикнула: Ванька, де, ты живой, ли че ли?

Но некогда было обниматься да разговоры разговаривать… Мальчик поглядел на свой новый посох, сорвал с бабушкиной головы платок и побежал следом за Колей (который отправился в огород), кран у самовара отвернул, намочил плат водицей, заткнул себе рот да нос мокредью — и принялся черту яблоневым посохом под самым носом у Агни очерчивать, бормоча:

— Ты пришел, Огонь, без ног, говоришь без языка, глядишь без глаз, ешь безо рта. Улетай без крыльев! Ты пришел, Огонь, без ног…

Ваня Житный круг около полыхавшей бани очертил, а горящие ворота подоспевший Шишок свалил ломом в уличную сторону.

И не смог ведь Огонь перейти яблоневу черту! Но тут, откуда ни возьмись, появилась хорошая кошка Марта: семицветная шерсть у ней дыбом стоит, глаза как у аллигатора амазонского, и мяргает она отнюдь не по-хорошему! Скакнула кошка на ступеньки — а из рыжих подпалин семицветки полыхнули языки пламени, и на-ко: крыльцо ведь занялось! А кошка между чьих-то ног в сенцы стрельнула. Домовик заорал не своим голосом — и за ней рванул! Ваня — следом. А за ними Василиса Гордеевна с балалайкой бежит, гуторит: дескать, это не кошка! Кошка не виновата, сама, де, я баньку топила — да, видать, уголь на пол сронила…

Но Шишок, не слушая бабушку, цапнул извивающуюся кошку за шкирку, а от шерсти-то искры сыплются — и уж половики задымились, да шторка занялась — потащил во двор, да как шваркнет в огненный круг… И что тут сталось с кошкой: оборотилась она теткой, правда, почему-то с огненным хвостом, зафыркала, замяукала огневка — пудовым кулаком погрозила, и… рассыпалась красными угольями!

Ваня с вытаращенными глазами стоял да с раскрытым ртом. После спрашивает у домовика: и чего это такое было? А тот отвечает: видать, де, Василиса Гордеевна кому-то в преисподней на любимую мозоль наступила — вот и хотели с ней рассчитаться! Да не вышло, опоздали, раньше надо было стараться — потому как домовик вернулся, а ежели, дескать, домовой дома, так уж не попустит, чтоб изба сгорела!

А Ваня Житный кивает на верхотуру: мол, а еще ведь у нас под крышей солнышко-оберег — и поперхнулся, вспомнив сожженный храм в селе Неродимле!..

Стены избы все прокоптились, почернели, и солнечное колесо на фронтоне превратилось в черную дыру — но все ж не загорелась изба!..

А бабушка Василиса Гордеевна, не выпуская балалайки из рук, плечами пожимала: дескать, не знаю я эту огневитую бабу никогда, де, в глаза не видела — вот, мол, шпионка-то тартарская, как ведь втерлась в доверие! Одного молока сколь извела на нее — и вот что вместо «спасибо» получила! Придется ведь теперь отстраивать баню-то… Лес покупать, людей нанимать, помочи-то нынче не дождешься — ох-хо-хонюшки!

— Ниче, — сказал Ваня. — Отстроим!

Сидели в огороде, среди высоких угольно-черных мальв, за кухонным столом, который вытащили сюда соседи, спасая от наступавшего огня. Вокруг сиротливо кособочился избяной скарб, придавивший грядки с огурцами, примявший картофельную ботву.

Самовар вскипятили на угольях, оставшихся от сгоревшей баньки. Василиса Гордеевна бормотала: дескать, не пропадать же добру, хоть какой-то толк от пожара… Сейчас чайку-то напьемся, дак живо в себя придем! Татары-то, мол, как говорят: чай не пьешь — какая сила… чай попил — совсем ослаб…

Бабушка была похожа на Золушку-Пепелюгу — вся-то в золе и пепле. Да и Ваня с Шишком выглядели как пара Ивашек Запечных!.. И Коля Лабода с матерью, тоже приглашенные на погорельское чаепитие, хорошо прокоптились на огне. Коля харкнул в сторону — даже слюнка у него оказалась с чернью… Да и баня-то — все еще дымилась ведь!

Лабода вытащил из-под стола мешавшую ногам картонную коробку, заглянул в нее: а там елочные игрушки, обрывки серпантина да серебряный дождь! А после вытянул на свет платье из пожелтевшей марли, расшитое стеклянными бусами, и вскричал:

— Ох, это ж Валькин новогодний костюм! Она в нем царевну Лебедь на празднике играла… А вот и звезда из фольги, которая во лбу горит… И месяц картонный… В шестом классе мы спектакль ставили с Еленой Игнатьевной «Сказка о царе Салтане»…

Шишок проворчал: а ты, небось, коршуном был… Но Коля покачал головой: дескать, н-е-е, я сватью бабу Бабариху играл.

Ваня прыснул, а бабка Лабода губы поджала и вздохнула:

— Да, Гордеевна, уж так Коле моему нравилась Валентина, а девчонка твоя только хвостом вертела — вот и довертелась до заграницы… И сгинула там ни за грош, вон по телевизору-то кажут, как наших девок в загранице используют: и в хвост и в гриву…

Василиса Гордеевна хмыкнула и сказала: мол, только «девке»-то этой в будущем году сорок пять, баба-ягодка опять!

Старуха Лабода стала прощеваться, а Коля завздыхал: дескать, одним голимым чаем поили… хоть бы водочки налили, такие тяжелые воспоминанья: царевна Лебедь, де, всю душу выклевала, да и… заслужил ведь я нынче…

Бабка Лабода со вздохом сказала:

— Ладно уж, Гордеевна, налей ты ему, коли есть, все равно ведь нажрется… Чем пить водку паленую, так лучше настойку зеленую…

Бабушка Василиса Гордеевна оглядела вынесенные вещи и под диваном, стоявшим кверху ножками на грядке с морковью, отыскала бутыль с травяной настойкой, мол, ладно уж, сегодня можно.

Коля выпил одну стопку, другую… и попросил на посошок…

Василиса Гордеевна головой покачала: дескать, первая рюмка на праву, вторая на леву ногу, третья — на посох. Не захромал бы!..

А как своей семьей-то остались, бабушка стала спрашивать: ну что — нашли вилу-то?

Шишок кивнул, кажись, де, нашли, вышел из-за стола и… принялся Ванины лопатки прощупывать… Мальчик плечами подернул и заорал:

— Ты сдурел, что ли?

— Нету крылушек, — вздохнул разочарованно домовик. — Что за притча!

— Конечно, нет! Откудова бы им взяться?!

— Так ведь полетел ты не хуже «томагавка», как из трамвая-то вывалился!.. Я готов был чем угодно поклясться, что у тебя, хозяин, крылья ведь за спиной… А что ж… Дедушка у тебя — Серафим, почему бы внуку не быть самовилом?!

— Дур-рак! — обиделся Ваня. — Тоже еще — нашел самовила…

Стали думать, как же Ваню Житного к пожару перенесло, тут Шишок хлопнул себя по лбу, схватил посох, прислоненный к столу и принялся его исследовать: обнаружилось, что набалдашник-то откручивается… Отвинтили посошку навершие, перевернули: а там!.. А там, в золотистой смоле, покоилось перышко жаворонка ли, соловья ли — то, которое с неба прилетело! Шишок заорал: дескать, вот оно — перо, а ты на мальчишка-с-локоток грешил!

Ваня Житный долго глядел на окровавленное перышко, которое просвечивало сквозь янтарные слезы деревьев, а после — по резьбе — закрутил крышку посоха.

Бабушка Василиса Гордеевна, положив посох перед собой, внимательно разглядывала лесные нарезы и говорила: дескать, это посошок-перышко, и цены ему нет! Только, де, надо бы выучиться, как им пользоваться…

Домовик, тоже сунувший нос в следы Березайкиных зубов, сказал: мол, ну, хозяин, теперь у тебя экипировка — будь здоров, всем на зависть! Только, дескать, надо бы расшифровать ведь лешаковы иероглифы-то! И я понял, де, как ты взлетел: видать, весь был нацелен на то, чтобы поскорее попасть на пожар — вот и дал посошку нужный приказ. А после — правильно гуторит Василиса Гордеевна — учиться ведь придется, как подходящие команды отдавать рядовому Посоху!.. Но… на то ты и сержант!

Второй самовар чаю выдулили, закопченные сушки приели, — вот и солнышко опустилось за девятиэтажные сталагмиты на той стороне проспекта, комары завели зудежную песню. И доможилые отправились в избу почивать.