Почем фунт лиха - Милевская Людмила Ивановна - Страница 53

Легко сказать «дай по заднице». Я примерилась и поняла, что сделать это абсолютно невозможно, потому что Санька лежал именно на том месте, по которому я должна его шлепнуть. Я беспомощно сообщила об этом Вере.

— Подними его! — энергично посоветовала она. Я попробовала подойти к Саньке второй раз, но и вторая попытка оказалась неудачной. На этот раз паршивец лягнул меня в грудь. От боли я разозлилась и схватила его за шкирку.

— Правильно! — ободряюще закричала Вера. — Так его, так и тащи скорей ко мне.

— Ой, бойно! — взвизгнул Санька. Я испуганно его отпустила.

— Ну что же ты? — осудила меня Вера. — Ээх! — в отчаянии махнула она рукой. — Надо было сразу по заднице и тащить в подъезд.

— Не могу, ему больно, — едва не плача сказала я, потирая ушибленную грудь.

Санька лежал на асфальте и наслаждался моей беспомощностью. Готова биться об заклад, он уже забыл, от чего сыр-бор загорелся, но был полон решимости отстаивать свою правду до конца.

— Сейчас спущусь, — многообещающе пригрозила Вера и скрылась с балкона.

Санька в пылу истерики не обратил на ее слова никакого внимания, но едва она, грозная, появилась в дверях подъезда, он тут же умолк, поднялся с асфальта и вцепился в мою ладонь, как в мать родную.

— Пойдем скоее оссюда, — заговорщическим шепотом сказал он мне, словно это не я только что была его злейшим врагом.

Я подмигнула Вере, мол, все хорошо, и пошла на поводу у Саньки. Он тащил меня подальше от дома. Когда Вера скрылась из вида, он остановился и сердито потребовал:

— Купи моеженова.

Я готова была буквально на все, лишь бы он не вопил и не брыкался.

— Купи много, — подсказал он, когда я подошла к прилавку.

— Тогда не хватит денег на такси, — схитрила я.

— Ладно, — согласился Санька.

Я даже не подозревала, какой это сложный процесс: кормить ребенка мороженым в такси. Все были в этом злосчастном продукте: и я, и Санька, и сиденья, и даже таксист.

Последний ругался на чем свет стоит до тех пор, пока я не пообещала денежную компенсацию в приличном размере. После этого он стал любезно сюсюкать с Санькой и сюсюкал до тех пор, пока я не заявила, что он испортит мне ребенка. Как будто это еще возможно. Но таксист об этом не знал и половину пути ехал молча. Зато Санька показал себя во всей красе. Он как минимум раз двадцать пытался выскочить из машины и остаться там, где ему «очень надо».

О боже! Руки и ноги у меня болели так, словно я разгрузила не один вагон, грудь ныла, по лицу струился пот, а нервы… Жизнь казалась невыносимо тяжким испытанием. Несколько раз хотелось наложить на себя руки. Я запаниковала. Не прошло и часа, как Нелли оставила нас наедине. Как же я продержусь неделю?

Такси по моей просьбе подъехало к подъезду почти вплотную. Будь моя воля, я потребовала бы доставить нас прямо на девятый этаж, так как совершенно неизвестно, что придет Саньке в голову в следующую минуту. Все вулканы мира, а также бури, ураганы и торнадо казались мне воплощением предсказуемости и благодати на фоне этого ребенка.

Время в лифте пролетело незаметно. Санька непременно хотел поиграть всеми кнопочками. При этом он так яростно прыгал, что мне стало страшно. С детства я жутко боюсь высоты, а сейчас лифт ходил ходуном. Казалось, вот-вот он сорвется и полетит вниз. Я схватила Саньку на руки и крепко прижала к себе. Это лишило его возможности маневрировать. Он мгновенно забился в истерике, стараясь укусить меня за ухо. Я всеми силами пыталась противостоять его затеи.

За этим безобидным занятием и застала нас Старая дева, ожидавшая лифта на девятом этаже. Своими криками Санька пробудил в ней нездоровый интерес. По первому взгляду на нее я поняла, что сочувствие не на моей стороне.

— «Им за что любить тебя осталось? Размышлять ведь времени так мало!» Что вы делаете с ребенком? — строго спросила она, закатывая глаза. — Господи, куда смотрит общество защиты домашних животных. «Где твоя укромная обитель, где ты мысли бережешь, мыслитель, и в какие уголки на свете мчит тебя воображенья ветер, над тобой единый повелитель?»

Недолго думая, Санька плюнул ей прямо в лицо и показал язык, чем вызвал на себя всю стародевичью ярость.

— И песчинка здесь тебя осудит! — гневно завопила Старая дева. — Ведь она-то памятником будет… Я поспешила скрыться за своей дверью. — Ох, вот мы и дома, — сказала я, ставя ребенка на пол. — Дома и стены помогают.

— Веясипедик! — завопил Санька, одобрив размеры моей прихожей. — Где мой веясипедик?

— Зачем тебе велосипедик?

— Чтобы еддить.

У меня сразу же мелькнула мысль о неизбежном ремонте квартиры. После обеда ремонт стал очевидностью. Потолок и стены оказались щедро политыми манной кашей уже в начале трапезы, а к концу добавился смородиновый кисель и повидло из булочки.

Чтобы стало понятней, поясню. За обедом для Саньки самым безобидным развлечением было набрать полный рот каши и фонтаном выпустить ее на меня. А поскольку я не слишком спешила попадать под этот фонтан, под него попадали потолок и стены. То же и со смородиновым киселем. Повидло из булочки просто выдавливалось, словно из тюбика. Как выяснилось, вполне дальнобойное оружие.

После этого Санька выскочил из-за стола и принялся закручиваться в висящую на окне штору. Увлеченная уборкой посуды, я заметила это лишь тогда, когда штора вместе с карнизом сорвалась, причем карниз ударил меня по голове и спине.

Санька радостно захохотал, а я онемела от неожиданности и боли. Мне казалось, что это не безобидный смех ребенка, а страшный гогот вельзевула. Я с удивлением смотрела на Саньку и думала: «Неужели были времена, когда я любила это исчадие ада? Боже, как я заблуждалась».

Санька, сообразив, что больше ничего не упадет, потерял ко мне интерес. Он нацепил на себя сорванную штору, оседлал веник и с криком «игогааа!» понесся в прихожую. Оттуда мгновенно раздался грохот и звук бьющегося стекла.

«Телефонный столик вместе с телефоном и бабушкина ваза», — обреченно констатировала я, твердо зная, что больше там падать нечему.

Нелли что-то говорила о тихом часе после обеда. Я вышла в прихожую, посмотрела на бодро скачущего Саньку и поняла, что повергнуть его в сон может только нечистая сила.

На место отчаяния пришло безразличие ко всему.

«Ну и черт с ним. Будь что будет, — подумала я. — Пусть разрушит здесь все. Это гораздо лучше, чем его вопли и плач».

Словно подслушав мои мысли, Санька переместился в гостиную. После массы разрушительных звуков там он ворвался в Красную комнату. По грохоту и жалобному бою я поняла, что пострадали старинные напольные часы.

Я забилась в спальню, заткнула ватой уши и попробовала читать «Анну Каренину». Можете представить, как это получалось, когда я точно знала, что у меня за стенкой бьется старинный бабушкин сервиз. Воображение рисовало картины одна другой страшней. Перед глазами оживали сцены из нашествия Золотой Орды. И тут я вспомнила о балконе.

«О боже! — похолодела я. — Этот дикарь сейчас сиганет с балкона!»

Я как ужаленная вскочила с кровати и забегала по квартире, вспоминая пословицу: не так страшен черт, как его малюют. Теперь мне стало ясно, что наши прeдки имели в виду, потому что разрушений оказалось значительно меньше, чем рисовало мое воспаленное воображение. Зато была пугающая тишина и абсолютно отсутствовал Санька.

На подкашивающихся ногах я выбежала на балкон и заставила себя посмотреть вниз. Нетронутая клумба говорила о том, что в ближайшее время на нее не падал никто. Воодушевленная, я поплелась обратно в квартиру и планомерно, метр за метром тщательно обследовала все комнаты.

Саньку я нашла сладко дремлющим с веником в руках в углу за диваном в гостиной.

«Видимо, наступил долгожданный тихий час», — подумала я, осторожно, как гремучую змею, перенося его вместе с веником на кровать в спальню.

Я прикрыла одеялом Саньку и веник, задернула шторы и на цыпочках вышла в прихожую. И в это время раздался пронзительный звонок валяющегося на полу телефона. Пулей бросилась я к разбитому аппарату и ошалело сдернула трубку. Звонила Нелли.