Дагги-Тиц (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 116

– Про такую историю можно было бы книжку написать. Как у Андерсена… Был бы Мелькер, у него хорошо получилось бы. Он умел сочинять сказки…

Иногда Гвидон просил поставить на стареньком «видяшнике» кассету с фильмом «Последний дюйм».

Этот фильм купил Егошин. Случайно. Он попросил Инки сходить с ним в «Хозтовары», привезти оттуда новый бачок для кипятильника в ванной («а то спина опять трещит, как сухой пень на морозе»), и когда Инки тащил по расчищенному асфальту санки с увесистым грузом, Егошин, шагавший рядом, вдруг сказал:

– Постой-ка…

Он усмотрел на углу Самолетной и Ручейковой длинный стол, на котором были выложены пестрые коробки. Тощий бородатый владелец магазинчика «Видеотехник» устроил распродажу залежалого товара. Нынче в ходу были диски, а кассеты считались уже устаревшими, их почти никто не покупал, вот и решил торговец избавиться от них – пусть по дешевке, зато быстро. Инки зашарил глазами по разноцветным картонным футлярам. Подумал: вдруг среди них окажется «Гамлет»! Если поскрести по карманам, то хватило бы, может быть, на обе серии.

«Гамлета» не оказалось. Были главным образом лаковые футляры с голыми девицами и оскаленными автоматчиками. Но Егошин вдруг потянулся и взял с дальнего края стола сине-желтую кассету с самолетом и двумя портретами: взрослого дядьки и мальчишки.

– «Последний дюйм»… Помнишь, я тебе про него говорил?

Инки не помнил. Но ради приличия кивнул.

– Полвека назад сняли это кино, – сказал Егошин, доставая бумажник. – Меня тогда еще и в проекте не было… А вот смотрю, и за душу берет, будто все это про себя самого… Ты тоже посмотри, когда будет время. Может, понравится.

Инки прокрутил кассету в тот же вечер.

Понравилось. Не было ничуть заметно, что этот фильм такая старина. Всё – будто сегодня. И нервы заставляет вздрагивать (как леску, на которой скачут Сим и Желька). Отчаянное безлюдье пустыни, опасная глубина моря, хрупкость крошечного самолетика, безжалостная суровость песни, в которой «тяжелым басом гремит фугас»… Тяжкая замкнутость летчика-отца и одиночество мальчишки-сына…

Да, хорошее кино. Только… был в нем какой-то упрек. К нему, к Инки. Потому что Инки сразу понял, как далеко ему до главного героя. До мальчика Дэви с его ясной душой, с умением одолевать страх и вести самолет, когда душат слезы…

А Гвидон (будто в насмешку, хотя и серьезным тоном) сказал, когда посмотрел фильм:

– Инки, а ты похож на этого пацана…

– Я?!

– Ну, не я же…

Инки почему-то ощутил в себе сдавленность, как перед первой репетицией. Пробормотал:

– Врать-то – не в крапиву прыгать… Чем это я похож? У него волосы совсем светлые. А у меня… – (Ничего глупее он, конечно, не мог возразить.)

Гвидон не ответил на такие слова. Сказал про другое:

– И летчик этот, Бен Энсли, железный мужик… Такого бы отца каждому мальчишке…

Может, он вспомнил своего папашу, который, видимо, был не такой? Или… посочувствовал Инки, который, как всем известно, о своем отце не знал ничего? Инки независимо дернул спиной.

– Можно и обойтись… Я вот живу, хотя отца не было и нет…

– Как это нет? – вроде бы удивился Гвилон. – А Егошин?

Инки буквально вытаращил глаза:

– Какой же он отец! Он у матери муж, он, конечно, хороший дядька, но… были и раньше…

Гвидон оглянулся на прикрытую дверь и посочувствовал:

– Глупый ты, Инки…

Инки обиделся всерьез:

– Если глупый, тогда чего ты… со мной…

Гвидон старательно растолковал:

– Глупый не в том смысле, что дурак, а в том, что не разбираешься в людях. И в себе…

Инки подумал и… больше обижаться не стал. Потому что и в самом деле, наверно, не очень-то разбирался. А Гвидон разрешил:

– Если разозлился за «глупого», тресни меня по башке… Хотя вообще-то друзей по башке не трескают. Особенно за справедливую критику.

Инки подумал опять. И…

– Гвидон… А ты по правде мой друг?

Гвидон помигал. Вздохнул.

– А кто, по-твоему? Двоюродная тетя?

У Инки затеплело внутри. От этакой сладковатой стыдливости и благодарности. Чтобы скрыть их, он пробормотал:

– Какая же тетя, если… мужского рода…

Гвидон взял со стола картонную коробку от купленной накануне настольной лампы (мать подарила ни с того ни с сего) и надел Инки на голову. Инки обрадованно завыл и вслепую замахал кулаками, стараясь ткнуть Гвидона по-боксерски. И один раз ткнул. Гвидон ухватил его поперек живота и уложил на постель. Оттуда слетел проснувшийся Альмиранте, замахнулся на Гвидона растопыренной лапой. Он не мог позволить, чтобы кто-то обижал его Инки. Хотя бы шутя…

В декабре клубу-театру «Штурманята» неожиданно вернули полуподвал. Зоя обрадованно рассказывала, что вмешались журналисты. Она, мол, обращалась в редакцию, но не думала, что будет прок, а прок все-таки получился, потому что пришел туда новый редактор, который решил, видимо, бороться за справедливость и где-то как-то «прижал» чиновников. Инки не очень понял, где, кто и как боролся во всей этой заварухе. Он думал главным образом о своей роли – котенка Оськи. И чем ближе премьера, тем сильнее начинал снова трусить. Полянка его успокаивала, но похоже, что трусила и сама.

В длинном помещении полуподвала, которое служило зрительным залом, все оказалось так, как было раньше. Ряды скамеек, дощатая сцена, сшитый из пестрых лоскутов занавес. Пришлось только заново тянуть кем-то оборванные провода и налаживать светильники и магнитофоны. Этим занимались главным образом Гвидон и Валерий да еще электрик из домоуправления Витя.

В комнатушках-мастерских сохранились инструменты. В комнатке побольше, которая называлась «кают-компания», – круглый стол и старенький электрокамин.

Гвидон светлел лицом, когда брался за работу. Знакомые вещи трогал, как любимых кошек. Может, ему казалось, что и Борис вернулся сюда и находится где-то неподалеку.

Портрет Бориса, сделанный из той самой увеличенной фотокарточки, повесили над камином…

В полуподвале стали появляться новые ребята. Вернее, новые только для Инки, а на самом деле из тех, кто занимались в клубе «Штурманята» раньше, но после гибели Бориса разбрелись. Ну, не были они в том «ядре», которое сохранилось вокруг Зои, кто их упрекнет? Их и не упрекали. Вернулись – вот и хорошо. Тем более что для пьесы «Бегство рыжей звезды» людей требовалось немало. Помощи отважных детсадовских малышей здесь было недостаточно…

Зоя, Гвидон и Валерий разогрели, «раскочегарили» движок «Глюкозы-бенц». Пятнисто-вишневая, блестящая старинными фарами и начищенными медными бамперами колымага под клеенчатым верхом проехала по окрестным улицам. Она вякала клаксоном с резиновой грушей, а храбрый Никитка, наряженный в клоунский костюм, кричал в микрофон:

– Почтенные зрители! В новогодние каникулы театр «Штурманята» дает новое представление! Назло всем врагам и на радость хорошим людям! Следите за рекламой!

Реклама была тут же, на машине, – нарисованный на холсте и закрепленный на двух жердях, над кабиной, плакат. На нем пестрели большущие буквы и фигура оранжевой растрепанной кошки. Такую же афишу, только написанную на фанере, поместили в сквере, который был напротив полуподвала. В этом чахлом садике стояли несколько берез, зябли вдоль загородок кустики и торчал из-под снега застывший фонтан с бетонным оленем, у которого давно обломался один рог. К оленю и привязали фанерный щит.

Рыжая намалеванная кошка с зелеными глазищами была совсем не похожа на Полянку-Беатриску. Но Полянка всем показывала на нее и говорила:

– Это я!

За такой вот ненастоящей (и даже немного жалобной) горделивостью она прятала страх перед премьерой. Потому что, сами понимаете, Беатриска – роль сложная. Это вам не стрекоза из басни и даже не Муха-Цокотуха…

Инки, Полянка и все другие «штурманята» боялись зря. Премьера прошла «на ура». Зрители были разные – от детсадовской малышни до взрослых жителей соседних домов, нескольких учителей и очкастого корреспондента «Брюсовского вестника». Но аплодировали одинаково…