Дагги-Тиц (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 115

– Что? – беспомощно отозвался Инки.

– Иногда такая тоска… по Борису… Он был мне как брат… Когда мама умерла от рака два года назад, я упал и не помнил себя не знаю сколько времени. Потому что без мамы не видел жизни… Борис унес меня к себе, и я лежал у него целый месяц. Он возился со мной, как с паралитиком, врачей приводил… Я и потом еще у него жил, потому что отец запил… Сколько месяцев прошло, пока я совсем… очухался… А тут опять…

Замолчал Гвидон. Тяжело и надолго. И надо было как-то разрушить это молчание, потому что Инки боялся: у Гвидона опять рванутся слезы. И он брякнул вопрос, которого тут же испугался:

– А отец всё пьет, да?

Гвидон не разозлился. Будто Инки спросил о самом обычном.

– Нет, завязал потом. Насовсем. И женился через год. Мачеха… тетя Клава, она ничего тетка, нормальная. Иногда ко мне будто даже совсем по-матерински: «Гришенька, Гришенька…»

И опять молчание.

Инки спросил, чтобы не молчать:

– Если ты… Гриша, то почему «Гвидон»?

– Тоже от Бориса… – Гвидон слабо улыбнулся. – Он мне как-то сказал: "Ты тихий, тихий, но в тебе глубоко есть взрывчатка. Будто в корабельном трюме. А над такими кораблями поднимают специальный флаг, буква «бэ» сигнального свода. Красный с двумя косицами. Вообще-то все флаги в своде прямоугольные, только два с треугольными вырезами – «а» и «бэ». Такие флаги называются «гвидоны». Вот ты, значит, красный «гвидон»… Ну и пошло с той поры, Зоя подхватила и ребята. Это давно еще…

– А… почему он так сказал?

– А я заводной был, не то что сейчас. Вспыхивал, если что не по мне…

Да, сейчас Гвидон не был заводным, не вспыхивал. Ведь прорвавшиеся слезы вспышкой не назовешь. Он был молчаливый, с постоянно спрятанной в себе тоской (теперь понятно отчего). Высокий (выше Зои), узкоплечий, с косой челкой над глазами непонятно какого цвета – порой они казались черными. Он никогда не брал себе в спектаклях никаких ролей, это знали все, даже и не пытались предлагать. Зато он был «генеральный техник». И «главный механик» самодельного автомобильчика «Глюкоза-бенц», который построили еще при Борисе. Правда, шофером он не был. Если приходилось куда-нибудь перегонять «Глюкозу», баранку крутила Зоя, у нее имелись водительские права…

Зима

Инки по-прежнему нечасто виделся с матерью. У нее была работа с вечерними дежурствами по несколько раз в неделю. А если она приходила рано, то все равно спешила куда-нибудь: то в кино, то в гости вдвоем с Егошиным или одна, к друзьям-знакомым. Бурно пообнимает Инки, чмокнет в щеку, спросит на ходу «как дела» – и нет ее.

И все же от того, что мать живет теперь дома, появляется каждый день (или каждую ночь) и не собирается пропадать надолго, Инки ощущал прочность и спокойствие. А на вопросы матери «как дела?» он отвечал мимоходом: «Нормально…»

Мать, конечно же, имела в виду школу, а там и правда все было нормально. Более или менее. Троечек, разумеется, хватало, но это – как у большинства мальчишек в их четвертом «А». По французскому Инки даже ухитрялся получать иногда четверки – спасибо Полянке. Они часто готовили уроки у нее дома, а когда Полянка была рядом, все получалось замечательно. И, кстати, не только со школьными делами. Со всякими другими – тоже. Инки прекрасно выучил роль котенка Оськи и уже ничуть не стеснялся разыгрывать разные сценки с Полянкой-Беатриской. Он даже петь научился – те песенки, которые полагались ему по спектаклю. Конечно, на представлении будут включать «фанеру», потому что Никиткин голос не в пример звонче и чище, но на репетициях ведь не станешь каждый раз налаживать громоздкую аппаратуру (тем более она то и дело находилась у Гвидона «в текущем ремонте»).

И Оська уже без смущенья пел слабеньким, но храбрым голоском:

– А у тебя очень даже неплохой слух, – несколько раз говорила Зоя. Инки скромно сопел от похвалы.

Пришел декабрь – с искристым снегом, с морозцами, с хорошими ранними вечерами, когда над Лисьей горой висел тонкий месяц или над заборами Нагорной улицы набухала круглая зеленоватая луна. Однажды Егошин молча повел Инки в «Спорттовары» и выбрал ему лыжи, ботинки и палки. Инки не спорил, он малость растерялся даже. Подарки ему делали редко. Случалось, что мать покупала новые штаны-рубашки или какие-нибудь пластмассовые конструкторы, но чтобы вот такое… Инки не отказывался, пробормотал «спасибо», дождался, когда Егошин наладит снаряжение, и вместе со Славиком, Ромкой и Юрасем отправился на откосы Лисьей горы. Там выяснилось, что лыжник он «никакой».

Ну, несколько дней он покатался, как умел, а потом поостыл к этому делу. Зато Маргарита Леонтьевна деловито выволокла из кладовки деревянные санки.

– Вот, возьми. С салазок падать не так высоко… На них еще Сережка ездил в твои годы…

С санками все получилось гораздо лучше, чем с лыжами. Тем более что почти такие же были у Полянки. Случалось, что они вдвоем катались со склонов до полной темноты, а потом, покрытые ледяной коркой, шли к Полянке, и там ее мама отпаивала «юных полярников» горячим какао. Она, Полянкина мама, неунывающая и вечно занятая домашними делами Галина Викторовна, всегда была дома. В отличие от отца, майора Янкина, который, похоже, нес свою службу днем и ночью. Наверно, в окрестностях бывших Ихтымских складов не были еще обезврежены все до одного разлетевшиеся снаряды и мины…

Егошин не обиделся на то, что Инки быстро забросил лыжи.

– Ничего. Придет время, научишься.

– Но к тому времени ботинки ему станут малы! – нервно вставила мама.

– А может, они тоже подрастут, – невозмутимо отозвался Егошин. Иногда непонятно было, всерьез он говорит или сдержанно зубоскалит. – Вон, как сеньор Альмиранте…

Сеньор Альмиранте подрастал на глазах. Теперь это был уже не котенок-заморыш, а крепкий кошачий подросток, обещавший сделаться вскоре полновесным котом. Взрослые повадки пробивались у него уже и сейчас. Например, он стал удирать из дома в долгие прогулки. Форточка в Инкиной каютке была открыта всегда – он терпеть не мог самой маленькой духоты, – и хитроумный Алька научился из форточки перелазить на крепкий кленовый сук, растущий у окна. А оттуда – путь куда угодно, хоть вокруг света. Инки боролся с этими Алькиными повадками как мог, затягивал форточку сеткой, но «паршивый бродяга и оболтус» научился отдирать сетку когтями и снова завоевывал свободу.

– Заблудишься где-нибудь, зараза, – плачущим голосом убеждал его Инки. – Или собаки сожрут!

Альмиранте пренебрежительно дергал большими ушами со следами давних болячек. Мол, не считай других глупее себя.

Инки немало часов потратил, отыскивая беглеца на соседних (а иногда и на дальних) улицах. Приносил его домой, отпаивал теплым молоком и вел с ним «педагогические» беседы (с непедагогическими словами). Алька не спорил. Но вскоре удирал опять.

Наконец Инки понял, что обречен на такую вечно тревожную жизнь, пока есть на свете Альмиранте. И слегка примирился с судьбой. То есть нервничал и метался уже не так сильно, как раньше. Тем более что к ночи Алька возвращался. Пролезал в форточку, прыгал на подоконник, шел к Инки на постель и привычно устраивался у него на одеяле.

– У, мочалка бродячая…

Пахнущий снежной улицей «мочалка» топтался передними лапами на Инкиной груди и сперва громко урчал, а потом притихал. И слышно было привычное «дагги-тиц». И Сим с Желькой, натанцевавшись посреди звезд и галактических пространств, сидели на леске, свесив красные ножки, и тоже задумчиво слушали. Давно уже было понятно, что у них своя, особенная жизнь и его, Инки, они навещают просто так, чтобы не скучал. Но все равно было хорошо, что они есть…

Иногда по вечерам приходил к Инки Гвидон. Они теперь сделались, можно сказать, приятелями. Хотя, казалось бы, разница-то в годах ого какая: Инки в четвертом, Гвидон в восьмом! Но они все чаще проводили время вдвоем. Бывало, что подолгу сидели на Инкиной кровати и говорили… да ни о чем особенном не говорили, иногда просто молчали рядом или дурачились с Алькой. И было им хорошо друг с другом. Инки даже решился и рассказал Гвидону про Дагги-Тиц. Гвидон все понял как надо. Сказал очень серьезно: